Но тут уж я вступился:
-- Владимир Николаевич!
-- А? Ты? -- тяжело дыша, обратился ко мне Б--в. -- Здравствуй! И не заметил!.. Запереть подлеца на съезжую10, я потом с ним поговорю! -- завопил он.
Пара каторжан-"дворовых", кучер и работник, потащили "сожителя" на съезжую.
-- Что ты тут такое творишь?
-- Да как же! Представь себе! Надавали тут еще до меня баб без всякого толку. Прямо сыпали баб -- и все. Безо всякого соображения. Во Владимировке что ни дом -- то баба. А в дальних поселениях ни одной бабы. Ну, как им жить? Теперь представь себе, из дальнего поселения подает мне поселенец прошение, -- и хороший поселенец, заметь, -- я его знаю. Просит выдать ему для домоводства корову и бабу {Коровы на Сахалине выдаются поселенцам из казны на выплату. За баб тоже полагается выплата: поселенец, получивший каторжанку в сожительницы, обязан за нее поставить известное количество бревен или дров.}. Ну, в корове я ему откажу, -- потому что нету. А бабу? Как я ему откажу в бабе, когда их сколько хочешь? Ну я и распорядился отправить эту тварь. На кой черт она своему сожителю? Шесть лет пожили -- и довольно.
-- Да ведь действительно, вероятно, привязались друг к другу. Если не любовь, так...
-- Ах, оставь ты, ради самого Христа, эти миндальности! -- схватился за голову Б--в, -- повторяй их там где-нибудь у себя "в Европе". Я, -- извини меня, пожалуйста, -- не поп. Я не спрашиваю: "согласна ли?", "не согласна ли?" У меня есть свои соображения! Нет в селенье бабы, -- послать бабу! Я не венчаю!11
И он повел меня показывать чудеса.
-- Домик для проезжающих чиновников. Видел? А? Какова штучка? Амбар! Еще амбар! Мастерские!