Защищать Муравьева было бесполезно. Это только прибавляло бешенства. Умолять:
-- Пожалейте себя
Тоже бессмысленно:
-- Я себе такой не нужен!
-- Превосходно! Совершайте преступление! Вы доказывали, что вы не преступник. Докажите, что вы преступник! Вы доказывали, что вы неспособны совершить преступление. Докажите, что это ложь! Остается вас благодарить. Благодарить всем нам, верившим в вас как в человека чести, как в рыцаря чести! Вы ставите нас в отличное положение! Вы отнимаете у нас всякую возможность когда-нибудь впредь защищать других несчастных, других невинных, других страждущих! Вообразите себе только торжество! Эти вопли: "Вот кого они защищали!" В частности, сердечное спасибо вам за печать, за нашу печать, которая и так еле-еле дышит! "Вот за кого распиналась наша печать, за убийцу! Послушали ее! Вернули с Сахалина! Для чего?" -- но не думаю уж, чтоб после этого нам дали заниматься реабилитацией "убийц"! Вы чудесно, вы великолепно поступите по отношению ко всем, кто ратовал за ваше дело, по отношению к печати, по отношению ко всем страждущим, кому понадобится помощь! Как истинный человек чести!
Я готов был встать перед ним на колени.
-- Пощадите если не человеческую жизнь, если не себя, -- печать, тех, кто нуждается в ее помощи, в ее защите.
И слезами в объятиях друг друга мы кончили наш долгий, очень долгий разговор.
-- Даю вам честное слово, что я в Петербург не поеду!
Этого для меня с человека, превратившегося в "одну честь", было достаточно.