И снова мне, но уж тоскливо, жутко, вспомнился надзиратель Карпов...
-- Пробовал...
-- Подлецы! -- вскрикнул вдруг г. Каталажкин и застучал кулаком по столу. -- Подлецы!
-- Тише вы!
-- Ничего не значит! Я плачу! А кто платит -- все может! Все! Сверхчеловек! Ха-ха-ха! Плачу -- и могу!
-- Да ведь нравы...
-- Никаких нравов, когда платят! Никаких! Ничего! Вы думаете, что во Франции, -- и нельзя. Все может, кто платит! Нет никаких французов, немцев, англичан, испанцев. Никого нет! Никого! Одни подлецы! Подлецы! Тот, кому платят, есть подлец, а тот, кто платит, -- сверхподлец! А кому не платят, и кто не платит сам?
И г. Каталажкин захохотал. Но лицо его было свирепо. У пьяного у него лицо осунулось, и что-то зверское даже было в его выдавшихся скулах.
-- Пьян я? Пьян! И горжусь! Во всем величии своего человеческого достоинства говорю: гор-жусь! гор-жусь? гор-жусь! Если б я постоянно мог в пьяном виде быть, -- благороднейшая личность была бы. Подлец и пью. И потому пью, что сознаю, что подлец.
И в пьяном виде самого себя и всех подлецов презираю. И все подлецы. И если бы сознавали, что они подлецы, -- все были бы пьяны. Все. Но им не дано! А я славянскую душу имею. Каталажкин! Славянин! Сла-вя-нин!