Вне их возможности, -- быть может, и при всём их желании, -- было наказать Грязнова за то, что он сделал, потому что от них требовали признать его виновным в том, чего он не делал!
До чего много было "запроса", можете судить по вопросу относительно подсудимого, мальчишки Мысевича.
-- "Виновен ли Мысевич в том, что, с заранее обдуманным намерением и по предварительному соглашению с другими лицами, лишил жизни Алексея Грязнова, у которого он проживал в учении?"
Какой довесок к тяжкому и без того обвинению!
Это уже особо отягчающий наказание особый тягчайший вид тягчайшего преступления.
Убийство хозяина ведь приравнивается к убийству "благодетелей и родственников".
Слава Богу, что Мысевич, несомненно, не виноват ни в убийстве, ни в заранее обдуманном преступном намерении, ни в предварительном злодейском соглашений с другими лицами. Он выбежал на шум, смертельно перепугался, и под угрозой, что будет немедленно убит, помог Коновалову прятать труп.
Но представьте себе, что Мысевич был бы виновен в смерти старика Грязнова!
Неужели присяжных не смутила бы и тогда эта прибавка? Неужели старика Грязнова, того изверга Грязнова, каким он выяснился на суде, можно без иронии приравнять к "благодетелям" и сказать, что к такому хозяину надо было относиться "прямо, как к родственнику"?
Это требование, чтоб они признали покойного Грязнова прямо благодетелем, прямо словно родственником Мысевича, и тем особенно отягчили участь обвиняемого, -- разве не показалось бы присяжным именно "запросом", которому нет места, когда речь идёт о жизни человеческой?