Но её сценическая карьера кончилась так же скоро, как и все остальные.
-- В маленьком дачном театришке, где я служила, мне не только не заплатили за первый же месяц, но даже рассмеялись, когда я заикнулась об уплате: "Такая хорошенькая и хлопочет о каких-то грошах!" У театра был меценат, богатый дачник, и антрепренёр, -- правда, конфузясь, -- просил меня: "Право, поужинали бы с ним. Он уже который раз говорит мне. А то рассердится и отомстит мне". И, уж не конфузясь, предложил мне поужинать с ним самим. С ним! С этим жалким антрепренёром, живущим на подачки! А что это было за несчастное существо! Неужели только потому, что женщина хорошенькая, всякий Богом и судьбой обиженный человек может иметь на неё право? Мне дали рольку в водевиле, но зато режиссёр меня спросил: "Когда можно прийти к вам... чтоб пройти рольку?"... А когда я сказала, что никогда, оказалось, что я и без слов-то на сцену не умею выйти.
Я не буду утомлять вас рассказом.
Но, Боже, сколько оскорблений! Если б вы знали, сколько оскорблений!
Она сидела передо мной, подавленная своим горем, заключающимся в хорошеньком личике.
-- Что же мне делать? Неужели облить себе лицо серной кислотой, чтобы отыскать честный кусок хлеба? Люди всё прощают женщине, кроме одного -- красоты. За красоту она должна заплатить падением. Неужели это так?
И я сидел перед ней, не зная, что сказать...
Вы, может быть, думаете, что это вымысел?
Нет, я познакомил вас с посетительницей, которая, действительно, только что вышла из моей комнаты.