-- Да, хорошо говорить -- "уйди". А мать, а сёстры на мученье останутся!
"Лучше уж разом покончить с собою. По крайней мере ни видеть, ни знать, ни душой за них мучиться не буду", -- рассуждал Грязнов-сын.
Так шла жизнь этой семьи. Со старшей сестрой было Бог знает что сделано. Других двух ждало то же. Искалеченная мать не знала передышки от истязаний. А у забитого в конец сына, при виде всего этого, являлась только одна мысль: о самоубийстве.
Горбунов, зять, женатый на старшей дочери Грязнова, ездил к тестю с женою, "для приличия", только по большим праздникам и в именины.
Его привозил рабочий, бывший у него и за кучера, запасной рядовой из вятичей, Коновалов, 26-летний парень, здоровенный, могучий, полный жизни.
Пока Горбунов с женой сидели "наверху", Коновалов сидел и выпивал в мастерской с мастерами и Николаем Грязновым, которого даже в праздник "не допускали наверх". Коновалов видел и слышал всё, что творится в доме, и только диву давался:
-- Распутничает старик, а домашних в гроб загоняет! И все молчат! Э-эх, отдуть бы его так, чтоб он мог постичь!
Каждый раз, как Коновалов приезжал с хозяином к Грязновым, он слышал о новых безобразиях, творимых стариком, возмущался и находил только "одно средство":
-- Оттрепать его хорошенько... Оттрясти... Чтоб понял!.. Эх, доведись до меня, я б ему показал.
И каждый раз это говорил не Грязнов-сын. Он был слишком забит, чтобы у него даже являлись мысли о протесте. Каждый раз такие разговоры вёл Коновалов.