Теренций повернул к нему свое бледное лицо с горящими глазами.
- Раковое масло из истолченных и протертых жареных раков добавлять каплями и разбивать, разбивать серебряными метелочками это красно-янтарное масло. А в вино, когда его кипятили, должны были быть положены нарезанные кусками живые омары. Это отнимет от вина его остроту - омарье мясо придаст ему свою сладость.
- Устриц теперь! - закричал Аврелий, который никак не мог выбрать мгновения, чтобы вставить свое слово.
Он оттолкнул всех и, взойдя на трибуну, схватил Казония Прискуса за тогу.
- Скажи цезарю, что это я сказал! Сказал сенатор Аврелий про устриц. Устриц, сваренных в вине. Устриц, освобожденных от жабр. Сваренных, очищенных креветок, припущенных на сковородке чуть-чуть в масле. Когда от сметаны слегка побелеет, а от ракового масла порозовеет желтая масса сбитых желтков, тогда в эту нежную, пухлую, воздушную пену положить жирных, вареных устриц и розовых, лоснящихся от масла креветок.
- Да чтоб все сбивали рабы-англы! - громовым голосом покрыл всех Теренций. - Людей с черными волосами не нужно подпускать к готовящимся кушаньям. У людей с черными волосами едкая и пахучая испарина. Кушанье, когда готовится, впитывает в себя все запахи кругом. Пусть соус сбивают белокурые рабы, от которых нет запаха. Англы для этого незаменимы.
- Пусть англы! Пусть англы! - кричал престарелый Андроник, махая своей единственной рукой, - другую он потерял в боях, завоевывая императору новые области на Востоке.
От волнения побледнели шрамы от ран на его лице.
- Пусть англы. Но не надо забывать: вливая на золотое блюдо... На золотое, потому что желтоватый соус на золотом блюде - это составит приятное для глаз сочетание цветов. Не надо забывать, подлив под камбалу пенистого, нежного соуса, облив им ее сверху, - не надо забывать, говорю я, взбрызнуть все это сверху истертым в порошок сыром. Слегка. Словно пронесшийся ветерок покрыл легкой пылью. И тогда! Тогда поставить все это на пылающий огонь. Чтоб пламя охватило все божественное блюдо, и, вспыхнув от жара, пыль от сыра, словно краской стыда, зарумянила все. И подавать...
Плавт сидел теперь в своем кресле, с побледневшим лицом, мутными глазами и шевелил отвисшими губами: