-- Как же вы, Буренин, над ними действуете? Поодиночке?
-- Зачем поодиночке! Какое же это удовольствие? Какая же радость? Нет-с, чтобы всех присных его истязать. Со всею семьею, с детьми, любовницу, если есть. Со "внедрением"! Это-с пытка! Это-с мучительство! Другой храбер. Его-то плетью бьешь, "плевать, -- говорит, -- на этой плети столько праведной человеческой крови, сколько и в тебе-то крови не осталось!" А начнешь истязать, да при всех обнажать, да срамить-то его жену, -- он и закричит. Голос, -- хе-хе! -- подаст! Боли не выдержит.
Это что -- человека взять, когда он в кабинете сидит, сочинение пишет! Нет, в спальню к нему забраться, взять его, тепленького, когда он в постели лежит. Тогда взять его и жену и в подвал к себе привести -- и перед публикой-то их голыми, голыми! Срамить! Да плетью-то не по нем, а по жене, по жене, на его-то глазах! Крикнет! Какой ни будь человек, не выдержит... Хоррошо! Тьфу! При одном воспоминании слюной давишься!
-- Вы и женщин, Буренин? Тоже в частную жизнь...
-- Без числа! Их-то самая и прелесть. Потому мужчину надо с опаской. А женщина, что она? Слабенькая-с... Особливо когда заступаться за нее некому. Ну и начнешь! Иногда даже, случалось, перекладывал. Женщину-врача, изволили слыхать, Кашеварову-Рудневу раз взял... Ну, и того! Переложил. Под суд отдали. Посадили.
-- Вас, Буренин?
-- Нет, наемного человека. Меня-то за что же-с? Я палач. Мое дело такое.
-- Ну а вешать вам, Буренин, приходилось?
Бледное лицо старого палача дернулось, потемнело, в потухших глазах загорелся еще мрачнее огонь, и он сдавленным голосом ответил:
-- Бывало.