И в голосе старого палача зазвучала нестерпимая, непримиримая злоба, которой нет конца, нет предела.
-- Как бьют, Буренин?
-- Бьют! Без жалости, без милосердия бьют! Без счета! Девушку одну, артистку, в Варшаве убили! Ну, я взял покойницу, обнажил и начал плетью... Ведь покойница, не больно ей, дай человеку душу-то потешить... Так и труп отняли, и того жалко! Явились, бить явились, кричали, изломать, измолотить хотели. Я уж под стол спрятался, сидел, не дышал, боялся -- увидят, изобьют, кости у меня ныли...
И когда он говорил о "трупе", он был похож на огромного разозленного голодного ворона, у которого отняли падаль.
-- Писателя одного старого... Почтенный такой был, его тоже праведником считали... Я "взял" его, как люблю... С женой, да по ней-то, по ней... Сын его меня на Невском встретил, да палкой, палкой... Разве "они" разбирают, как бьют! Где попадут, там и бьют. Недавно тоже... Начал я это "экзекуцию" над недругами своими производить да грязными руками за близких им людей, а "они" собрались -- и меня! Как били! Косточки мои болят, как били... Да всех-то и не пересчитаешь, кто бил... А плюют-то, плюют как при этом...
Буренин схватился за голову.
И он был мне больше не ужасен, не отвратителен, он был мне жалок, бесконечно жалок, этот озлобленный, оплеванный старый литературный палач.
Газета "Россия", 22 января 1900 г.