-- И не жаль, Буренин?
-- Страшно было очень... Потом прошло... А спервоначалу так страшно было... Кругом все сторонятся: "Убийца!.." И сам знаю, что убил, а мне все кажется, что жив "он"... Войдешь это, бывало, в пятницу, в свой день, в подвал свой, грязный, холодный, темный, человеческой кровью испачканный, замахнешься плетью, чтоб кого истязать начать, -- передо мною "он"... Глаза большие, страдальческие, по губам алая кровь бежит... На меня глядит... "Жив!", думаю... Волосы на голове шевелятся... Бросишь, другого-то, да за него... Опять его вешать начнешь... Над телом ругаешься: "Да умри ты! Когда ты умрешь?.." Петлю-то на мертвом уж затягиваешь, ногами топчешь... "Умри!.." Сколько разов я покойника вешал... Повесишь и на ноги ему повиснешь: "Умри! Совсем умри!" Все является. Года три мучился...
-- Ну а теперь, Буренин?
-- И теперь является. Редко только... Останешься этак в кабинете один, вечером, возьмешься за перо, глядишь, а из темноты угла-то "он" выходит. Волосы длинные, лицо бледное, глаза большие, широко раскрыты, и на губах все кровь... Живая кровь...
-- Ну и что же, Буренин?
Лицо старого сахалинского палача передернулось.
-- Осиновый кол покойнику в могилу затесываю!.. И до сих пор...
-- Еще раз -- и не жаль вам, Буренин, ни себя, ни других?
Он только рукой махнул.
-- Себя-то уж поздно жалеть! А других? Как их, чертей, жалеть, когда бьют они меня походя, как собаку бьют!