Присяжные поняли, что не комедию люди играют, пуская для финала себе пулю в рот.
Но это случается редко, гораздо чаще только убивают и не доходят до самоубийства.
Их успевают обезоружить.
Эти люди, дающие время себя обезоружить, и во мне, их защитнике, возбуждали сомнение.
Возбуждали до тех пор, пока я не слышал их объяснений, -- тех настоящих объяснений, которых не слышит публика, которые слышали мы с глаза на глаз в маленькой арестантской камере.
У меня было два таких дела.
Их было бы неинтересно рассказывать.
Любила, разлюбила, хотел застрелиться, застрелил. Вечно одна и та же канва.
-- Что же, однако, помешало вам покончить с собой? -- спросил я одного.
-- Суду я этого даже не скажу, суд мне не поверит. Но вам мне незачем врать. Когда брызнула кровь, когда она помертвела, когда она упала, я забыл даже о самоубийстве, как забыл весь свет. Меня охватил ужас за неё. Она умирает. Я кинулся к ней. "Лёля! Лёля!" Может быть, она ещё жива, останется жить... И, говорят, я даже очень далеко отшвырнул от себя револьвер, -- инстинктивно. Но для обвинения это бесспорная улика.