Это морг, это покойницкая.
И арестант в сером халате, которого провели по тёмному коридору двое конвойных, показался мне трупом, который потащили "потрошить".
Какая-то баба вошла, оторопела, принялась словно в ужасе истово креститься и остановилась у дверей, не смея идти в этот мрачный сумрак, в котором сновали угрюмые тени.
-- Чего стала на дороге? -- сердито окрикнул её кто-то, проходя мимо.
В этом отвратительном сумраке все были мрачны, все озлоблены, все брюзжали.
И баба стояла, прижавшись к стене, с испугом глядя на судейских в форме, которые казались ей, быть может, "страшно сердитыми околоточными".
И на шагавших большими шагами из угла в угол адвокатов, которые, весьма возможно, казались ей шакалами, ищущими, кого поглотити.
Был полдень, а у всех были утомлённые сонливые лица.
И мне стало жаль судей, -- судей, которых мы так часто упрекаем в чёрствости, сухости, бессердечии.
Да, но не забудьте, что эти приговоры вынесены людьми, много лет просидевшими в темноте, без воздуха, без света.