И вся эта толпа, слабая, уставшая от стонов и жалоб, с опухшими и покрасневшими от слёз глазами, истерически рыдает, стонет и бьётся о камни у подножия жёлтой стены, величественной, грандиозной, золотистой в лучах заходящего солнца.
Всё ближе и ближе закат. Женщины в последний раз целуют стену и удаляются медленной, обессиленной походкой.
Их место занимают мужчины.
Рыдания, вопли, стоны, причитания растут, становятся громче и громче, наполняют узенький коридорчик перед стеной одним сплошным стоном, громким, полным скорби и ужаса.
Какая толпа!
Вы различаете евреев испанских, русских, австрийских, турецких, уроженцев Палестины и пришедших сюда из далёких уголков земного шара.
Вот высокий, стройный юноша с чёрными длинными пейсами, которые вьются по его вискам и ещё больше оттеняют матовую бледность его лица. На нём длинный ярко-красный бархатный халат. Голова обёрнута алым, ярким шёлковым платком. Широкая шапка, опушённая собольим мехом, сдвинута вперёд, нависла надо лбом. От этих ярких цветов костюма, от этого шёлкового платка, которым у него обвязана голова как у тореро, от этой манеры носить шляпу, веет Испанией. Рядом с ним широкий картуз и длинный чёрный камзол русского еврея; высокие чулки, туфли и бархатные длинные сюртуки австрийских евреев, красные фесы евреев турецких; большие, обшитые лисьими хвостами шапки сефардов и широкополые чёрные шляпы ашкеназов.
Все эти люди, говорящие на разных наречиях, сошлись здесь во имя одного горя перед этой стеной, немой для нас, так много говорящей им на языке, понятном каждому из них. И они все здесь говорят на одном, общечеловеческом языке, -- на языке слёз.
Какая масса настроений.
От этого пышно одетого юноши, немножко рисующегося своим благочестием, до этого старика, притащившегося умирать в Палестину и горько плачущего, как будто он оплакивает потерю единственного сына, отраду сердца, опору и прибежище в старости.