Для одних этот плач у стены, которую они видят каждый день, превратился уже в один из обрядов, в формальность, -- и они повторяют слова молитвы, полные скорби, с тем спокойным видом, с каким человек передаёт подробности своего горя, подробности, которые он рассказывал уже сотни раз. Другие видят стену, быть может, впервые и смотрят на неё почти с ужасом.
Она кажется им почти живой, эта стена, которая плачет, по народному поверью, в страшный судный день, день гнева Божьего. Они приближаются со страхом к этой стене и целуют эти камни, тёплые от лучей солнца, как будто согретые от поцелуев и слёз.
Эта теплота камней, -- словно живая стена отдаёт поцелуи.
И они падают на колени перед старой стеной, прижимаются губами к её гладким камням, блестящим и скользким от прикосновений стольких поколений, отполированным поцелуями.
Мало-помалу эти стоны, этот плач, эти рыдания, причитания, поцелуи, не оставляют спокойным никого. Толпа заражает каждого экстазом горя и скорби. Стоны, вопли растут и растут, и сотни стариков, молодых, истерически рыдают, прижавшись к стене.
Ужасом веет эта толпа, рыдающая толпа, не дерзающая упомянуть имени Того, Кого она призывает так страстно, всем сердцем, у подножия старой стены.
Этот плач толпы, плач свежего горя, крик от только что нанесённой раны, словно исчез промежуток в десятки веков, и страшное горе стряслось только вчера.
Эти истерические поцелуи, которые даются старой стене. Так с воплями, с криками, осыпают близкие ещё тёплый труп дорогого покойника, в смерть которого они ещё не верят.
-- Рух! [Прочь!] Рух! -- кричат проводники-арабы.
И целые караваны маленьких осликов с туристами, кавалерами, дамами, -- проходят среди плачущей толпы, по узенькой площадке перед стеной.