Мы входим в её жилище, холодное, немое. Наша маленькая процессия похожа на похоронную. Мы идём туда молча, один за другим, с длинными, тонкими, жёлтыми восковыми свечами. Их бледное при дневном свете пламя печально, как пламя свечей, с которыми идут за покойником. Струйки чёрного дыма колышутся, тянутся в воздухе за этим печальным, бледным пламенем, как ленты прозрачного чёрного флёра.
Один за другим, нагнувшись, мы входим в жилище смерти, в длинный, узкий коридор, с нишами направо и налево.
Здесь пока не всё ещё порвано с жизнью: в отверстие скалы, в которое мы входим, проникает дневной свет. И когда мы, входя, почти закрываем это отверстие, этот свет колеблется, перемещается с места на место, словно в этом полумраке бесшумно двигаются спугнутые, потревоженные тени.
Печальный, бледный, робкий отблеск дня. Он дрожит, теряется в полумраке и дрожащим светом своим, белым, испуганным, робким освещает что-то белое в нишах. Белое с напечатанными большими чёрными буквами.
Монах поднимает эти саваны, и бледное, жёлтое пламя свечей дрожит на тёмных черепах, на остатках костей, тлеющих, превращающихся в небольшие кучки серого пепла, в золу, к бесцветный налёт, в пыль, густым слоем которой покрыты эти камни.
Здесь, среди тишины, немой и таинственной, медленно, постоянно, каждую минуту, каждое мгновение, без перерыва совершается этот страшный процесс разрушения, -- превращается в пепел, в прах то, что когда-то жило, чувствовало, мыслило, радовалось, страдало.
И этот страшный процесс, медленный, ужасный, совершается кругом повсюду, направо, налево, в этих нишах, под этими саванами, покрывающими тлеющие кости, горки серого пепла. Мы идём по этой страшной лаборатории смерти, где смерть всё превращает в ничто.
-- Осторожнее! -- говорит монах.
Перед нами в стене новое отверстие.
-- Нагнитесь. Входите.