-- Да, и в Париже. Я был там священником. У меня осталось там много друзей... Теперь всё это так далеко, так далеко... Знаете, словно стоишь на берегу моря, о который тихо плещется прибой. Где-то там, вдали, бури, ураганы, люди в ужасе молят Бога о спасении, на коленях, со слезами, молитвенно сложивши руки, -- стоны, вопли, гибнут корабли. А сюда всё это доносится в виде тихой, едва заметной зыби, которая чуть-чуть качает морскую гладь и еле плещется о берег. И в этом тихом плеске волн у ваших ног вы слышите сердцем вой и грохот разъярённых далёких волн.
Он говорил всё это тихим меланхолическим голосом, так шедшим к его красивому, печальному лицу, ко всей его фигуре, в которой было столько страдания.
-- Это всё, что соединяет меня с ними... с тем далёким миром, в который я попал, из которого я ушёл.
Он указал на письма.
-- Мои друзья не оставляют меня своими письмами. Просят совета... совета от бедного монаха, доживающего свой век в Аримафее! Я отвечаю им как могу... Они, впрочем, может быть, правы. Издали многое кажется яснее. Многое, что кажется нам таким большим, таким грандиозным, -- стоит отойти, покажется таким маленьким, достойным только улыбки.
И он смотрел с грустной улыбкой на эти письма, на эти маленькие листы почтовой бумаги, исписанные мелким, нервным почерком, пахнущие духами, на которые он отвечал своим красивым, крупным, ясным почерком.
И я смотрел на эти письма, быть может, исповеди, полные греха, скорби и муки. Какой контраст с теми большими листами, на которых он писал свои ответы, этот далёкий оракул светского Парижа. Эти салоны, героини Бурже и Прево, разбитые нервы, тело, жаждущее греха, и измученная его грехами душа. Это общество, такое больное, с такой сложной психологией, и эти письма из Аримафеи, эти мысли отшельника, такие простые, кроткие и ясные...
-- Да, да, трудно жить там. И люди часто в отчаянии обращаются к стоящим вдали: "Да что же, что делается у нас? Скажите, -- вам со стороны виднее".
И он продолжал смотреть на эти письма растроганный, с глазами, подёрнутыми слезами, -- этот араб из Дамаска, мальчик, подобранный на улице католическими миссионерами, человек, которого судьба забросила в Париж, духовник большого света, бежавший сюда, в Аримафею из города, наполнявшего его сердце ужасом...
Снова стук колёс по каменистой дороге, гортанные крики кучера-араба, толпа мальчишек, бегущих за экипажем с букетами полевых цветов, изумрудные поля направо и налево и синие горы Иудеи впереди.