И он произносил это "там" с таким жестом, словно речь шла о другом мире, о другой планете.
Красивый, средних лет монах. Умные, серые глаза с печальным взглядом. Молодое ещё, бледное, с тонкими и изящными чертами лицо и серебряные нити в волосах и бороде. Он встретил нас улыбкой, немножко грустной, как взгляд его прекрасных, добрых глаз, и приветливым жестом. Он разбит параличом, у него отнялись обе ноги, и он не двигается с кресла.
Пока он говорил по-итальянски, я решил:
"Это, наверное, итальянец".
Когда он заговорил на французском языке, чистом, правильном, удивительно изящном и красивом, я решил:
"Это француз".
Расспрашивая о впечатлении, которое производит на меня Восток, он сказал:
-- Мы, арабы...
Передо мной был представитель этого племени, такого гениального, такого несчастного. Когда-то владыки, теперь раба. Этого удивительного племени, создавшего науку, невежественного и безграмотного. Араб, в Яффе кидавшийся передо мной на колени и старавшийся поцеловать мне руку, чтобы получить лишний пиастр бакшиша, и этот учёный монах -- родные братья!
-- Вы жили в Париже?