И несколько пиастров превратили их снова в предупредительных, услужливых, любезных.
Так оскорбляло здесь всё это, этот гарем с решётчатыми окнами, рядом с местом Тайной Вечери.
С балкончика был виден тот же ряд извилистых улиц-коридоров, серые стены кладбищ, та же мёртвая, выцветшая картина. Вдали шумел город. Здесь царила мёртвая тишина. Откуда-то донёсся удар колокола. Прозвучал здесь, как похоронный звон, и замер в тишине кладбищ.
Я прошёл к выходу через горницу Тайной Вечери. Теперь требовать было не за что. Позы, голоса, тон дервишей изменились. Голоса зазвучали жалобно, несчастно, как голоса нищих; они кланялись, касаясь руками земли, забегали вперёд и тоном несчастнейших попрошаек, желающих во что бы то ни стало разжалобить, тянули:
-- Бакшиш... Бакшиш!..
Поясняя жестами, что показали мне такое священное место.
-- Бакшиш! -- этот жалобный стон оглашал теперь стены горницы, где происходила Тайная Вечеря.
Эти контрасты между настроением и жалкой действительностью так больно отзываются в душе в Иерусалиме, вызывают такое грустное, такое тяжёлое, такое скорбное чувство.
Сад Гефсиманский
Вечер, как всегда на юге, наступал быстро.