Он пригласил меня в столовую, длинную узкую комнату, и, оставив одного, ушёл опечаленный, грустный.
Я кончал ужинать, когда старичок появился снова. Опять весёлый, опять оживлённый.
-- Я сказал нашим старикам эту новость. Вы знаете, мы думаем, что войны не будет. О, если за дело взялся сам святой отец, ему поможет Господь! Войны не будет!
И он снова смотрел на меня ясным, весёлым взглядом. Он так верил в помощь святого отца.
-- А вы очень взволновали нас всех. Старички теперь говорят о политике. Мы, -- и о политике!
Он шутил, подтрунивал над собой и старичками.
И когда он ушёл, пожелав мне доброй ночи, я спрашивал себя, что это, сон: этот монастырь, спрятавшийся за высокую стену, спрятавшийся так, что человек "оттуда", из мира кажется пришельцем с другой планеты. Этот маленький старичок, бегающий к другим старичкам, вероятно, так же похожим на гномов, сообщать новость, которую знает весь мир. Эта тишина.
Мне не хотелось спать. Я вышел в сад, поднялся на плоскую крышу монастырского дома и, как очарованный, смотрел на эту ночь, вдыхал эту ночь.
Здесь, некогда, быть может, в такую же тихую ночь, медленно, задумчиво бродил Иосиф по аллеям своего сада. Так же тогда сверкали звёзды, звенели цикады, и цветы лили свой аромат. Так же сливалось всё в чудную симфонию, и казалось, что это звенят, как серебряные колокольчики, далёкие звёзды и льют благоухающий свет. И думал он о проповеди Того, Кто учил всех любить. И в сердце его пробуждался Христос.
Я вошёл в отведённую мне келью, крошечную, белую комнату, с большим Распятием на стене, с крошечным решётчатым окошком наверху.