Они сидят по-восточному, поджав под себя ноги, в длинных белых одеждах, с разноцветными чалмами на головах, неподвижные, как изваяния.
Среди них стоит юноша, такой же неподвижный, так же похожий на изваяние. Стоит, протянув руки к священной часовне, и поёт высоким звучным тенором молитву. Когда он заканчивает строфу молитвы, недвижная толпа как будто оживает. По ней проносится словно веяние какой-то печали. Она повторяет заключительные слова молитвы нестройным хором, голосами, полными скорби.
От часовни идёт католическое шествие. Мальчики в алых сутанах, просвечивающих сквозь белый тюль. Прислужники с кадильницами, со свечами, с букетами цветов, священники в одеждах, сверкающих золотом. За ними толпа монахов. Доминиканцы в белоснежных сутанах, коричневые францисканцы, трапписты, подпоясанные верёвками, босые, с худыми, измождёнными лицами.
Католическое богослужение у Гроба Господня окончилось.
К часовне приближается греческое духовенство. Чёрные рясы, клобуки. Чёрное шествие приближается медленно, величественно навстречу яркой, блещущей цветами и красками католической процессии.
Толпа словно всколыхнулась волнами. Из этой пёстрой толпы к Гробу Господню приближаются православные.
Вот один.
Хотите знать, как готовился этот старик к моменту, который настаёт для него теперь? Он крестьянин Олонецкой губернии. Дошёл пешком до Одессы. Пять лет он копил деньги на путешествие в Святую землю. За два года он перестал есть скоромное. В течение всей Страстной недели он не ест ничего. Он исповедовался, приобщался, и вот сбывается то, о чём он едва смел мечтать у себя на родине, -- он приближается ко Гробу Господню...
Только теперь, только после этого искуса, -- всё ещё не считая себя достойным приблизиться...
Часовые Гроба Господня освещена внутри лампадами. И на поклонников, падающих на колени пред входом в это Святое Святых, льётся оттуда свет, кроткий и тихий, мягкий и ласковый, нежный, как луч веры, трепетный, как луч надежды.