Несколько арабских мальчиков, шедших по дороге, издали заметив меня с моим кавасом, с громкими криками рассыпались по полю. Они нарвали букеты полевого мака. Они окружили мою лошадь, наперерыв подавая мне букеты, покрытые росой. Они кричали своими звонкими детскими голосами, и эти крики были похожи на щебет птиц, такой же весёлый и радостный. Эта толпа босоногих, красивых, одетых в пёстрые лохмотья детишек казалась толпою весёлых, разноцветных птиц, слетевшихся с криками, чтобы поживиться маленькой добычей.
Я всегда думал, что природа отражается в душе человека больше, чем мы полагаем. Человек смотрит изо дня в день на эти чудные картины, мягкие и ласковые, которые расстилаются перед его глазами, и его душа становится такой же мягкой, кроткой и ласковой. И от этих картин, которые отражаются в его взоре, глаза его делаются такими же прекрасными. Встречавшиеся со мной арабы приветствовали путника поклонами и улыбками и смотрели глазами такими добрыми, такими ласковыми, как глаза ребёнка, которого приласкали.
-- Лидда! -- сказал мой кавас, протягивая руку по направлению к красивой, кудрявой роще.
Её маленькие беленькие домики казались стадом овец, испуганных грозой, сбежавших с холмов и спрятавшихся под разросшимися деревьями. Из-под этих деревьев они выглядывали теперь испуганными и робкими.
Крошечный городок, когда-то большая грозная крепость, "ключ к Иудее". Это было... В этой стране вы вечно слышите слово:
-- Было.
Это тихое, грустное слово раздаётся здесь везде, как еле слышный, печальный отзвук похоронного колокола, звучащего где-то вдали. И это "было... было... было..." наполняет ваше сердце печалью, придаёт этой стране особую, грустную, меланхолическую прелесть.
Мы подъезжаем к отворенной церкви, из которой слышатся греческие напевы.
Небольшая церковь, и, показывая нам её, монах-грек говорит:
-- Здесь был очень большой храм. И колонны, которые теперь рядом в мечети, были колоннами этого храма.