-- Конечно, конечно.
-- Я ни перед чем не остановлюсь, когда надо утешить несчастного, страждущего брата!
И глаза его блеснули даже отвагой.
-- Да! "Как же, как же! -- говорю я. -- Я тогда ещё подумал: ах, злодеи, ах, изверги! Неужели это им пройдёт так даром? Держат такие свистки, что и не расслышишь? А если человек глух? Давить его за то, что глух? Давить? Живого? Человека? Давить? Подписывай доверенность!" Но...
И голос его, возбуждённый, взволнованный, зазвучал глубокою грустью:
-- Но чутким сердцем своим я чувствую рану, которую нужно сейчас утолить. "Пока солнце взойдёт, роса очи выест!" Сейчас-то, сейчас-то чем будет жить страдающий брат? Перевязав раны духовные, надо перевязать рану экономическую. "Есть ли деньги-то у тебя, бедняга? Нет? На красненькую на жизнь. Выйдет, -- ещё приходи!"
-- Послушайте. Позвольте пожать вашу руку.
-- Не за что. Это в счёт будущих благ. Я авансирую. И только! Выдана мне доверенность, -- этим заложен отрезанный купон у меня. Доверенность -- закладная. И я даю деньги под купон, вплоть до полной реализации. Как в банкирской конторе. Выходят деньги, -- приходит опять. Но это, так сказать, амбулаторный приём. Амбулаторная перевязка ран. Моя мечта -- создать госпиталь, где экономические раненые лежали бы до полного излечения, т. е. до присуждения иска. Поставить дело в грандиозных размерах! Убежище для тяжущихся! Иногда, в минуты досуга, я составляю со знакомым архитектором даже план такого убежища. В первом этаже помещаются исключительно безногие. Чтоб по лестницам не ходить.
-- Как заботливо!
-- Во втором этаже безрукие. Я их кормлю, одеваю, обуваю. Это им обходится дешевле. Своя же портновская мастерская, где шьют штаны об одной штанине, пиджаки с одним рукавом. Меньше материи и дешевле стоит. Тогда как на воле ему приходится покупать штаны обыкновенные, пиджаки двухрукавные! Зачем ему лишние штанина и рукава? То же и с обувью. Одна нога, а покупать приходится пару. Одного сапога нигде не продают. У меня же шить будут по одному сапогу. Им экономия и мне безопасность и польза. Там, на воле, он чёрт его знает, что ест, ходит по бабкам, дрянью всякой мажется. Долго ли увечному человеку и на тот свет? Иногда какие купоны пропадают! А у меня, брат, нет! До суда сохраню тебя в целости! Ну, и то ещё польза, -- у меня жить будут под присмотром, никто его не соблазнит. А там, на воле, жужжат ему в уши: "Не верь адвокату! Да ты бы к такому-то сходил, тот лучше". А у меня, -- шалишь! Ни превратных мыслей, ничего! Выдал доверенность, и уповай на Господа. Человек больной, человек увечный, человек этакое несчастье перенёс, -- ему покой нужен. А не превратные толкования, которые его только спокойствия духа лишают! Ну, и меры можно принимать. К суду пострадавших подготовлять. Сирот, например, сечь можно. Чтоб сидеть не могли. Пусть на суде ёрзают да плачут. Председатель рассердится: "Что это за дети там ревут? Вывести их!" -- "Это, г-н председатель, истцы. Пострадавшие. Сироты". Ему стыдно станет, что он сирот обидел. И на приговоре это отразится. Загладить захочет. Насчёт вдов можно просто прислуге сказать: "Огорчить вдову такую-то, чтоб она завтра целый день проплакала!" И будет целый день в суде плакать. Это тоже на судей подействует! Я вам говорю, -- с твёрдостью воскликнул он, -- там, где идёт речь об интересах младшего, страждущего брата, я ни перед чем не остановлюсь. Высшая нравственность мне говорит: "Тут останавливаться воспрещается". Останавливаться -- преступление.