Утром Федя немного писал, а я все валялась па постели, так у меня сильно болела голова. В 2 часа пошли обедать, взяв от хозяек зонтик, который сделался причиной ссоры между нами, именно, так как под одним зонтиком под руку идти было гораздо удобней, то Федя и взял меня под руку и, очень весело распевая, мы пошли через мост. Но тут мне случилось поскользнуться, но так сильно, что я было чуть не упала; вдруг Федя раскричался на меня, зачем я поскользнулась, как будто я это сделала нарочно, я ему отвечала, что зонтик не панцырь, и что он дурак. Так мы дошли до библиотеки, где Федя отдал книги, но потом мне сделалось так досадно, да и было неприятно идти под руку с человеком, который на меня сердит. Я и пошла без зонтика, а он под зонтиком. Потом ему показалось, что какие-то торговки смеялись, видя, что он идет покрытый, а я нет, и он перешел на другую сторону улицы, я решительно не знала, к чему это и отнести; и когда он вздумал пройти нашу гостиницу, то напомнила ему, что у меня денег нет и обедать я одна не могу. Он перешел на мою сторону и, идя по улице, ругался: черт, подлая, злючка, мерзавка и разными другими именами. Мне ругаться не хотелось, я молчала, потом только мы, не разговаривая, отобедали, Федя пошел за книгами, а я домой. Вечером мне не хотелось с ним ссориться, я расхохоталась, заставила его тоже расхохотаться и не сердиться на меня. Потом он лег спать и спал часа два. Когда он проснулся, то попросил папироску и я ему поспешила подать ее, но так как я в папиросах толку не знаю, то и подала такую, какая не курится, он просил положить ее на стол и подать другую. Я так и сделала, но пока я вынимала из портсигара другую папиросу, он мне закричал, чтобы я несла поскорее, тогда я почти бросила к нему на постель и портсигар и спички. Вдруг Федя начал кричать, как, бывало, он кричал у себя дома, ужасно, дико, и начал ругаться: каналья, подлая, стерва и проч. и проч. Я молчала, но потом сказала ему, что не хочу терпеть, чтобы он меня так ругал, что я к этому не привыкла, что если он не мог [до сих пор?] отвыкнуть от брани, то я все-таки не намерена его слушать. Так мы довольно сильно побранились, но потом мне не хотелось браниться, я постаралась примириться с ним, что мне совершенно удалось. Но Федя очень злопамятный нынче стал, он меня долго упрекал и потом очень обидел, сказав, что считал меня 10 из 1000, а я оказалась 100 из 100. Но полно об этом говорить, ведь известно, что никакой муж не считает своей жены и умной, и доброй, и развитой, ведь это так уж известно, что, право, и говорить-то не следует. Вечером он диктовал, а я писала и плакала, так мне было грустно, просто ужас, от одной только мысли, что он, тот человек, которого больше всего на свете люблю, тот-то и не понимает меня, тот-то и находит во мне такие недостатки, которых во мне решительно нет. Потом Федя просил объяснить меня, почему я плачу, но так как говорить было долго, да и что говорить, ведь его не убедишь, то я кое-как отделалась от разговоров. Сегодня я раньше легла на постель, потому что у меня сильно болел живот (я и забыла сказать, что сегодня меня очень рвало, я не знаю почему, это, вероятно, так и следует).

Среда, 18/6 <сентября>

Сегодня утром встала опять с больной головой, право, не знаю, когда это у меня кончится. Потом писала несколько времени и в 9 часов разбудила Федю к кофею. Он каждый вечер боится припадка, но вот, слава богу, все проходит благополучно. Потом в 12 часов он отправился заложить наши обручальные кольца, потому что у нас сегодня нечем обедать. Но потом он через час воротился, сказал, что не застал закладчика, да и очень рад этому, потому что получил деньги от Майкова. Майков прислал деньги, 125 рублей русскими деньгами, это было пожалуй что и неудобно, потому что ходили { Может быть: хотели.} разменять у одного банкира за 100 рублей 330 франков, но Федя пошел по другим банкирам и ему разменяли за 335, так что он получил 418 франков. Вместе он получил письмо от мамы и принес мне, но тут он никак не мог удержаться, чтобы мне опять не заметить, что письмо было не франкованное, что он опять заплатил франк. Как это скверно, право; он, разумеется, нисколько не понимает, что мама для нас делает, сколько она для нас хлопочет, это он решительно не знает, а тут ценит какой-нибудь мелкий франк, считает, что вот, дескать, пришлось мне заплатить за письмо франк. Это низко, право, такая подлая скупость; разумеется, если бы у нас франк был последний, ведь нет же, ведь у нас теперь 420 франков, следовательно, один жалеть нечего. Да, наконец, если бы даже действительно было жалко, то ведь это меня оскорбляет, его замечание, неужели он не мог удержаться, чтобы мне так не заметить. Он ответил, что, может быть, у мамы денег нет, чтобы послать, а послать хочется; мне так досадно. Неужели мне, чтобы избавиться от упреков, придется написать бедной мамочке, чтобы не присылала мне нефранкованных писем, мне написать это будет так тяжело, как один бог только знает.

Федя сел писать, а меня послал за сахаром и чаем, который у нас весь вышел. Я купила полфунта, но не тот, который по 8, а который по 6, и, как теперь оказалось, это решительно одно и то же. Купила себе я и шоколаду, здесь он стоит 30 с. 1/4 фунта, значит 1 франк и 20 с. фунт, но превосходный шоколад, просто объядение, и хотя у меня и довольно сильно высыпает на лице, а перестать есть шоколад, право, мне кажется, невозможно. Купила я сахару и пришла домой. Потом ходили обедать.

Вечером, когда Федя лег немного отдохнуть, я села писать дневник. Он спал часа два с половиной. Наконец, по времени чаю я его разбудила и дав ему папироску, села молоть кофе. Как будто он совершенно проснулся, но когда начал курить, то опять заснул, папироса выпала у него из рук, и если бы я не заметила скоро, то, вероятно бы, произошел пожар. Мне почему-то вздумалось спросить его, я подбежала и отняла папироску. Но было уже поздно, он успел прожечь простыню и небольшую дырочку на их синем тюфяке. Мне было до такой степени смешно это происшествие, но я удержалась смеяться, чтобы его не рассердить. Мы решили, что как-нибудь надо завтра поправить дело, сделать или заплату или как-нибудь, а так чтобы наши старухи не заметили и не рассердились на нас. Потом мы стали писать, и когда пришла старуха поправить постель, я ужасно боялась, как бы она чего не заметила. Федя опять боялся очень, чтобы не случилось припадка, но его, слава богу, не было. Сегодня, когда рассчитали наши деньги, то Федя сказал, откладывая 100 франков в стол: "А вот на эти я отправлюсь в Саксон ле Бен" 37. У него есть решительно намерение отправиться туда, ведь вот странный человек; кажется, судьба так сильно наказывает, так много раз показала ему, что ему не разбогатеть на рулетке, нет, этот человек неисправим, он все-таки убежден, и я уверена, что всегда убежден, что непременно разбогатеет, непременно выиграет, и тогда может помочь своим подлецам.

Четверг, 19/7 <сентября>

Сегодня день превосходный, я постаралась пораньше окончить мое писание, и так как у меня довольно сильно болела голова, то я и решилась куда-нибудь пойти погулять. Федя остался писать, а я отправилась. Дал он мне денег 20 франков, чтобы я могла купить себе вуаль, потому что он все меня бранит за неровности кожи. Пошла я сначала на почту, где ничего не получила, оттуда хотела идти в здешний музей, но раздумала и решила прогуляться в Каруж, куда мне давно хотелось съездить. Туда отправляются дилижансы, такие же, как у нас ходят по Невскому, но есть и открытые, я села в один открытый. С одной стороны поместились какие-то продавщицы губок, от которых ужасно несло какими-то, им одним свойственными запахами, а со второй какая-то старуха с зобом (впрочем, надо отдать швейцарцам справедливость, у них, кажется нет ни одной женщины, которая не имела бы зоба, у всех, и не только маленькие, но преогромные, так что, вероятно, мешают им говорить), и на меня ужасно пристально смотрели и рассматривали меня, а я вообще очень не люблю, когда меня рассматривают, как какую-нибудь вещь. Наконец, поехали, но тут лошади ни за что не хотели идти по рельсам, так что дилижанс несколько раз сходил с рельс, я очень боялась, чтобы нас не вывалили. Наконец, мы поехали. Тут берут 10 с. Ехать нужно было по той самой улице, по которой мы в первый раз искали себе квартиру. Начались дачи, а потом через довольно хороший каменный мост въехали в Каруж. Мост этот через реку Arve, серую, мутную речку, которая впадает в Рону. Каруж это маленький провинциальный городок, как-то, как я читала, был построен с целью соперничать с Женевой, но ему это не удалось и он остался небольшим городом, теперь вполне соединенным с Женевой. Здесь довольно много магазинов, но все они пустые, хозяева их преспокойно стоят себе у дверей, ожидая покупателей, которых, я думаю, у них бывает в магазине по одному в неделю. Здесь удивительно как тихо, совершенно как в деревне. Мы проехали несколько улиц, дилижанс остановился, и все перешли в другой, который пошел далее, т. е. к станции этой дороги, а привезший нас дилижанс отправился в Женеву. Я сначала не знала, садиться ли туда или нет. Но мне растолковали и привезли уж в конец города опять к станции. Здесь я вышла и, прочитав на столбе надпись, что тут идет дорога в Bossey, деревушку, где жил Жан Жак, мне вздумалось туда идти. Но по дороге я у нескольких людей спросила, сколько туда времени ходьбы, мне все отвечали, что, по крайней мере, с час, ну, а если говорят час, то это значит два, а так как времени было уже довольно, то я и боялась опоздать к обеду и решилась уже не ходить сегодня туда, а отправиться туда когда-нибудь в другой раз. Я прошла, я думаю, с полверсты по этой дороге, между дач, где было так свежо и прохладно. Право, позавидовала тем людям, которые живут вместо города здесь, в окрестностях, право, здесь так хорошо. Потом я воротилась. На дороге я нашла несколько каштанов на земле, совершенно спелых, мне вздумалось их собрать и отнести в подарок Феде. У меня только и есть подарки, что камни или еловые шишки. Я набрала штуки 4, хотела, придя домой, попросить спечь их и попробовать, потому что мне никогда не случалось их есть. Я пришла опять на станцию и здесь было так хорошо, так пахло деревней, свежестью, вдали была гористая часть, право, здесь очень хорошо. Наконец, пришел дилижанс. В дилижансе больше все ехали здешние аристократы, молодые девушки, все больше дурные собой. Они так мне напомнили [А г ату], просто ужасно схоже, до поразительности. От станции дилижанса отправилась я по магазинам попытаться купить вуаль, но оказалось, что он стоит 4 1 /2 франка, синий, вовсе не такой вуаль, как бы я желала. Так я и отложила намерение купить, потому что не знаю, могу ли я так много истратить. Спросила о цене <не расшифровано), стоит полтора франка, очень хорошая.

Пришла домой. Федя еще продолжал писать. Он говорит, что эта статья ему не даром досталась38, что она ему так трудна, что писать ему не хочется ее, так что он ужас как теперь мучается.

Пошли обедать, а после обеда я убедила Федю купить себе шляпу. Правда, у него шляпа не слишком чтобы уж такая дурная, но он все толковал, что ему нужна шляпа, а поэтому и я решилась настоять на том, чтобы он приобрел себе новую. Зашли мы в один магазин, и здесь Федя начал примерять разные шляпы, но все они оказались ему узкие. В это время в магазин пришла какая-то дама с коляской, в которой был ребенок 5 месяцев, но такой большой, что можно было подумать, что ему месяцев 9. Ребенок действительно очень хороший, и я им любовалась. Так как мы с Федей поглядывали на эту девочку, то хозяин и принял, что этот ребенок наш, он мне сказал что-то вроде комплимента насчет красоты ребенка, я сначала не поняла, к чему бы было это, но потом после это объяснилось, потому что приняли, что этот ребенок мой. Федя выбрал шляпу черную, не особенно чтобы уж хорошую, но ничего. Она даже к нему не идет, и в ней он очень похож на те пирожки, которые продают, такие славные пирожки, в Гостином дворе. Заплатили за нее 10 франков, но я стала уверять Федю, что шляпа удивительно так хороша и как идет к нему, а он несколько даже кокетливо потом целые 3-4 дня после покупки поглядывал на себя в зеркало. Федя на радостях сказал мне, чтобы мы пошли купить вуаль, мы отправились и зашли в один очень хороший магазин, здесь продают большею частью женщины, но, правду надо им отдать, они только придают ужасную суматоху, вместо того, чтобы быть поспешными. Чтобы купить вуаль, меня провели через весь магазин, коридор, в другой магазин, где мне и примерили газ для вуали на 2 франка 50 с. Я была рада, что не 4 1/2 франка, потому что вуаль так скоро испортится, а деньги пропали. Потом привели опять в магазин, и девица, продавшая мне газ, отдала деньги хозяину магазина, который сидел за конторкой и сейчас записал полученные деньги и отпущенный товар, через это пришлось довольно долго ждать. Потом мне надели было какую-то ленточку для вуали, мне пришлось идти в другой угол, так что даже просто надоело ходить из одного угла в другой, а главное, все-то суетятся, и никто дела не делает. Мне так надоело ходить по магазину, что я не решилась купить здесь шелк, а думала его купить где-нибудь в другом месте. Как после оказалось, эта суматоха имеет и то неудобство для хозяина, что он не заметил, как мне <не расшифровано> лишний франк, да я и сама этого не заметила, а уже узнала это после. Вышли мы из магазина, но тут Федя предложил мне купить галстучек, мы опять воротились, но по вкусу не нашли, все было довольно гадко, без вкуса, и единственный сколько-нибудь годящийся оказался в 6 франков, а это нам не по карману. Они ужасно захлопотали со своими галстуками, и она мне сказала, что она спросит через говорильную трубку в верхнем этаже, нет ли там галстука. Она что-то сказала через трубку, другая девушка тоже говорила свое поручение и туда спускался ящик, в котором находилась вещь, которую требовала девушка. Это довольно удобно. Так мы галстук не купили и отправились домой. Я же сказала Феде, что пойду и куплю себе галстук за 1 1/2 франка совершенно по моему вкусу.

Он пошел читать, а я зашла за бумагой (по 15 с. за 6 листов) и здесь спросила, что стоят разные коробочки с живописью, самая маленькая стоит 2 франка, игольник тоже, набор ложек для салата стоит 10 франков и т. д. Тоже я заходила спросить, что стоит 1 веер из коричневого дерева, резной, с изображением различных [костюмов] Швейцарии на каждом листочке веера. Коричневый стоит 30 франков, и, судя по работе, это право недорого, а белый - 22. Жаль, что у меня денег нет, а то бы я непременно купила себе такой веер. Потом зашла я за галстуком и купила себе синий, очень хорошего цвета, за полтора франка. Так что даже и Федя остался им доволен, да это гораздо и лучше, потому что галстучки так скоро мараются, а все-таки полтора франка вовсе не так жаль, как если бы пришлось заплатить 6 франков.