Встала я сегодня ужасно грустная и ужасно горевала о том, что мне придется сегодня непременно идти к этой портнихе и закладывать у нее мою кружевную мантилью. Господи! Как мне этого не хотелось, мне кажется, я готова была просидеть голодом 3 дня и есть только один хлеб, чем идти опять кланяться, чтобы дали каких-нибудь 40 франков, да вряд ли и это дадут, тем более, что они ведь ничего в этом не понимают. Хотели тогда взять ее за 20 франков. Как мне это было тяжело идти, один бог только это знает. Идти я решилась эдак часу в первом, не раньше. Но прежде решила сходить на почту и узнать, нет ли письма, не пришли ли деньги от Яновского. Отправилась я и всю дорогу молилась и почти плакала, мне было до такой степени невыносима та мысль, что мне придется идти и закладывать, так мне было совестно перед нею. Эти дураки непременно подумают, что я действительно так бедна, что мне так непременно { Исправлено из сильно.} нужны деньги, и, пожалуй бы, вздумали продать мои платья. Я всю дорогу молилась и просила у бога помочь мне. На почте мне сказали, что есть посылка, но что надо, чтобы пришел мой муж. Я была так этому рада, просто ужас, чуть ли не бегом шла домой и, придя домой, сказала Феде, что что-то пришло. Федя сказал мне: "Не обманываешь ли, о ты, какая чудачка". Он пил чай, поскорее допил и отправился на почту, чтобы скорее узнать, что от кого именно пришло; да к тому же, чтобы разменять деньги, нужно было идти в конторы до 12 часов, а то все они запирают до 3 часов. Когда он ушел, я ужасно боялась, чтобы не пришло просто одно рекомендованное письмо с отказом в деньгах, это было бы просто ужасно, особенно в нашем положении. Денег нет, осталась одна надежда на заклад мантильи, а тут еще отказ. Это просто хоть умирай!. Федя, однако, довольно скоро пришел, сказал, что это письмо от Яновского, что он был так добр, что прислал не 75 или 50, как Федя у него просил, а 100 рублей 118. Как я была благодарна этому человеку, вот уж именно спас нас, вот уж именно помог в такую минуту, когда у нас решительно ничего не было, а, главное, меня избавил от страшной неприятности идти просить денег. Он писал, что письмо его застало на отъезде куда-то в Курск, куда бы он уехал на 2 недели. Господи! Как это хорошо, что письмо застало его, иначе он проездил бы 2 недели и только тогда мог собраться послать к нам, Федя не заходил разменять, а торопил меня одеться, чтобы идти разменять вместе деньги. Мы отправились, зашли к Paravin, где я обыкновенно меняю деньги, но выдали не 336, как я думала, а 334 франка, следовательно понизился курс. Проходили мимо сапожного мастера и Федя припомнил, что у него сапоги ужасно дурные, и мы тут решили непременно купить ему новые. Федя как-то пришел нынче вот к какому убеждению: нужно покупать, пока деньги есть, а то деньги выйдут, и не будет ни денег, ни одежды. Вот если бы он так всегда руководился этой мыслью, то, право, я бы была очень хорошо одета и у него были бы часы, а то в других случаях имеем мы у себя 300 франков, считаем себя бедняками и говорим, что денег у нас нет, а когда действительно нет денег, то рады ужасно 10 франкам и считаем, что у нас все-таки еще деньги есть. Зашли к сапожнику, Федя выбрал сапоги (здесь торговала дама, я ужасно не люблю те магазины, где продают дамы, а особенно сапожные, это уж совершенно неприлично для женщины). Сапоги действительно хорошие, но Феде показалось, что они для него немного узкие. Эта дама обещала ему непременно что-то такое там изменить, одним словом, сделать так, чтобы ему было ловко. Сапоги стоят 24 франка, Федя отдал только 2 и сказал ей, что ведь он, может быть, даже до завтра и умрет, а потому для чего ему тогда будут нужны сапоги. Они будут готовы завтра, и Федя обещал за ними зайти сам. Потом Федя сказал, что мне необходимо нужна шляпа зимняя, что в этой ходить решительно невозможно, а что, следовательно, мы теперь же поедем и будем высматривать в магазинах, нет ли какой-нибудь хорошенькой шляпки. Прошли мы всю улицу rue Basse, глядели в магазинах, но не было ни одной сколько-нибудь приличной шляпы. Так я выводила его почти по всему городу; наконец, когда мы шли по rue de Rhone, где лучшие магазины, мы остановились в одном магазине смотреть разные выставленные в окне кофточки и решили зайти узнать их цену, решив, что ведь спрос не беда и за это нас не [укусят?]. За плюшевую коричневую кофту, висящую у них уж очень давно в окне, они спросили что-то около 80 франков, были кофты и дешевле, довольно порядочные. Федя тут спросил меня, что для меня нужнее, такая кофта или шерстяной платок. Я отвечала, что уж, конечно, платок мне в 20 раз нужнее, да и действительно, кофта может скоро износиться, какая она там ни будь, может выйти из моды, и, наконец, ее не всегда оденешь, а если купить хороший платок, так это дело просто вековечное, следовательно, я сказала, что уж если покупать, то покупать лучше платок. Он нам показал большой шаль-платок шотландский, с красными и синими клетками, очень хороший, действительно, но спросил с нас 55 франков, и как мы ни торговались, но дешевле 52 1/2 франков он брать не хотел. Как-то, гуляя по городу, мы видели одну шаль в окне, красную, очень тонкую, с не слишком широкими полосами, очень красивую, и потому, прежде чем купить эту, решили сходить узнать цену той. Пришли мы туда в магазин и посмотрели шаль, но вблизи она нам не так понравилась, да, может быть, еще этому мешало воспоминание о той шали, стоит она тоже 55 франков, но, как мне кажется, еще тоньше и лучше той. Так мы долго не решались, что именно выбрать и спросили, нет ли у них с клетками шали, магазинщица очень милая женщина, принесла нам еще платок, ну, совершенно такой, какой мы сейчас смотрели в другом магазине, только в нем больше зеленого, чем в том, а главное, клетки несколько побольше. Федя просил меня примерить и эту шаль на мне. Ему чрезвычайно как понравилась, гораздо больше той; странное дело, шаль с полосками хотя имеет чрезвычайно хороший вид и чрезвычайно отличная, но на человеке она не так хороша и как-то утомляет глаза. Стали торговаться насчет этой шали и наконец выторговали за 45 франков, т. е. 7 1/2 франков дешевле той, которую недавно смотрели, которую нам отдавали за 52 1/2. Но, как мне кажется, эта шаль даже еще лучше и тоньше той, а легка так, что решительно не заметить ее тяжести, просто как перышко. Вот именно такую-то я и желала постоянно себе шаль, и, право, была довольна, как дитя, когда мы ее купили. По моему мнению, это даже решительно не дорого. Девушка магазинщица, узнав, что нам нужна шляпа, указала нам какой-то магазин через дом, сказав, что хозяйка его только что вернулась из Парижа и привезла с собой шляпы. Мы отправились, но оказалось, что у них шляпы будто бы еще не распакованы, и они нас просили, если возможно, прийти к ним завтра в это же время и обещали нам показать очень хорошие шляпы. Мы так и решили ждать до завтра; мы заходили в разные магазины, нигде здесь нет готовых шляп, все не отделанные и которые обещают отделать, говоря, что ведь у каждого свой вкус, а, следовательно, им нельзя заготовить много готовых шляп, иначе они останутся на их же руках; обещали же через 15 минут отделать, но ведь вот тут в чем дело: надо видеть сначала, какая будет шляпа, а то закажешь, а потом и не понравится, а не взять будет уж совестно. Так, купив шаль, и находившись вдоволь по городу, мы пришли страшно усталые домой. Тут сейчас позвали наших старушек и просили их подать нам счет, они нам подали, оказалось около 60 франков, но мы прибавили 5 франков нашей младшей старушке за услуги (наша старушка вторая, вероятно, от дурной погоды, нынче решительно нечего не слышит, и ей нужно чрезвычайно как громко кричать. Такая досада, просто ужас, ничего не понимает, постоянно повторяет: "Comment? Vous? Monsieur?" {Как? Вы? Господин? (фр.). }. Просто говорить с нею решительно мука). Я сейчас показала старушкам Федин подарок, они нашли, что он очень хорош и показали при этом свою красную шаль, купленную в Шотландии и прослужившую им 20 лет; ведь это не удивительно, они никуда не выходят; она у них все лежит, а, следовательно, и не носится. Старушка сказала мне, что теперь мне надобно купить себе шляпу, а то моя очень износилась.

Федя был сегодня ужасно как скучен, просто не знаю, что это с ним сделалось, его ужасно мучит мысль, ехать или нет ему в Саксон опять, или подождать других денег. Сначала у него было решительно намерение ехать и поэтому он был такой задумчивый, но потом, когда мы рассчитали, то вышло, что если он сейчас поедет, то если будет в проигрыше, то нам опять нечем будет жить, а теперь они у нас будут, хотя кое-какие денежки. Когда он под конец решился не ехать, то мученье его прошло и он сделался несколько веселее. (Мне сначала пришла мысль, что не происходит ли его тоска от того, что он истратил на меня деньги, я ему это сказала, а он отвечал, что я даже не знаю, как ему приятно и сколько ему доставляет счастья то, что он мог мне сделать небольшой подарок.) Отдохнув немного, мы отправились обедать, но обед по обыкновению был очень скверный, т. е. не скверный, а ужасно какой-то однообразный, так что наперед знаем, что такое будем есть. Особенно дурно тут бывает, когда они начинают нас кормить изысканностями, т. е. вроде разных пирожков и соусов, по-моему, гораздо было бы лучше, если бы давали попроще, но зато повкусней.

После обеда Федя опять пошел в кофейную, а я домой, и дома, как какой-нибудь ребенок, рассматривала свою шаль и несколько раз ее примерила. Право, какое я еще дитя, в сущности, даже иногда бывает смешно смотреть на меня, я так была рада моей шали, что просто и сказать не знаю. Думала, что вот когда приеду в Петербург, то у меня будет хоть одна хорошая вещица, шаль, которую я конечно постараюсь не испортить, и мне даже кажется, что мне непременно будут все завидовать. Заходили мы в обед взять мне зонтик, я видела за 60 с, отделанный на всех шишечках, но ужасно была недовольна, потому что вдруг к белому зонтику они приделали коричневую шишку; куда еще невзрачней, просто такая гадость; дома я все рассчитывала, сколько мне нужно, чтобы сделать себе теплую фланелевую фуфайку, потому что Федя сказал мне, что хочет купить мне фланели. Спросила я у нашей хозяйки, она вдруг вздумала, что мне непременно нужно 2 aune {Локтя (фр. мера длины - 120 см).}, это ведь просто ужасно, а я же рассчитала, что всего навсего нужно мне не 2, а 1, как потом и оказалось очень справедливо. У наших хозяек была сегодня русская ка[стелян]ша, и хозяйка решила звать меня ее посмотреть, я же отказалась, потому что мне вовсе не хотелось идти с нею знакомиться, тем более, что решительно не очень расположена к ней, так как она притесняет свою дочь. Дочь ее, о которой я уже рассказывала, очень милая и простодушная девочка, которой здесь все очень не нравится и которую так и тянет в Россию. Я помню, как она откровенно и добродушно рассказывала нам, как ей здесь скучно, как она не любит Швейцарию. Теперь я ее очень недавно встретила на улице и спросила, отчего она к нам не придет. Бедняжка всегда очень была рада видеть нас и обещала очень часто приходить. Она мне отвечала, что ее не пускают к нам, что решительно запретили к нам приходить, что она с радостью пришла бы, но что не надеется, что думает, что это решительно невозможно. Когда я ее спросила, как она живет, она отвечала, что ей теперь ужасно как весело (вот тебе и раз), вероятно, мать ее выбранила за знакомство с нами, и все говорят ей, что ей очень весело, а потому-то она теперь и повторяет чужие слова. Я ей ничего не заметила на то, что ведь ей было прежде так сильно скучно и с чего теперь такая напала на нее веселость. Так мы и расстались. Теперь, когда ее мать пришла к хозяйкам, мне вовсе не хотелось знакомиться с нею.

Федя пришел довольно рано из кофейной, и мы отправились гулять; Федя твердил, что мне необходимо купить новые перчатки, так как эти решительно износились, зашли мы в магазин, и я хотела себе выбрать перчатки потемнее цветом, так, чтобы они гораздо дольше проносились, Федя на это мне заметил, что я решительно человек без вкуса. Ах, господи! был бы и у меня вкус, если бы у меня были средства одеваться хорошенько, а то когда перчатки приходится покупать через 3 месяца, так и поневоле пожелаешь иметь потемнее цветом. Я просила Федю не кричать на меня в магазине, он на это рассердился и потом дулся на меня всю дорогу, сказав, что он на меня не кричал и что поэтому я очень к нему несправедлива. Заплатили мы за перчатки 2 1/2 франка, посмотрим, долго ли они у меня проносятся. Долго Федя все на меня сердился, я просила успокоиться, мне действительно было больно, потому что, может быть, и я погорячилась, но ведь надо же и мне иногда простить.

Зашли мы в магазин фланели, и здесь я спросила, сколько именно нужно на фуфайки, мне сказали, что если с короткими рукавами, то нужно только 1 аршин, я так и купила, но стоит не 2 или 2 1/2, как я думала, а 3 франка 60 с., зато фланель очень хорошая. Мы купили и пошли еще погулять. Феде хотелось ради получения денег непременно купить нам чего-нибудь к чаю, зашли в кондитерскую и купили в один франк небольшой кондитерский пирог с кремом в середине, облитый каким-то розовым настоем. Нам сказали, что это будто бы произведение Женевы, и действительно, потом пирог оказался очень недурной. Хотели еще купить сыру или колбасы, но решили, что уж очень много будет и что и так с нас довольно.

Вечер провели довольно дружно, пирог дали нашим старушкам. Старушки пришли за него благодарить и объявили, что они нам непременно купят кофе и сами зажарят, что будто бы кофе купят особенно хороший, а стоит 1 франк. Не знаю, какой именно будет кофе, но особой выгоды домашнего жарения ведь нет, потому что кофе усыхает и, следовательно, его потом окажется меньше. Старушки сказали, что это продается в каком-то магазине, хозяин которого какой-то Suisse {Швейцарец (фр.). } и живет в Лозанне, а присылает оттуда. У них что ни слово, то какой-нибудь Suisse, кажется, в их мнении нет людей лучше этого глупого народа. Так, младшая хозяйка объявила мне, что в Англии только и есть, что один кондитер, да и тот швейцарец, просто смешно ее слушать, такой уж у них глупый патриотизм119. Старушка, услышав, что я хочу себе купить фланели, объявила мне, что у них есть какая-то amie {Приятельница (фр.). }, которая очень дешево берет за работу поденно, что она отлично шила, что поэтому фуфайку я могу ей отдать шить. Я вовсе не располагаю это сделать, кроме того, что она непременно спросит вместо одного аршина 2, я и сама могу ее отлично сшить, а не платить ей еще деньги. Федя сомневается, что я умею шить, но я ему докажу. Я очень рада, что несколько приобрела себе вещей, нужных для зимы, фуфайку же мне давным-давно хотелось иметь, все потеплей, получше, и спала я хорошо, вечером мы очень дружно простились с Федей, были большие друзья, и он говорил, что я очень мила, несмотря на то, что меня следует иногда даже посечь.

Четверг, 31/19 <октября>

Вчера вечером мы заговорили с Федей о наших долгах и решили сделать таким образом, чтобы, покамест у нас есть деньги, выкупить вещи мелкие, заложенные в разных местах, т. е. 2 кольца, мои рубашки, платок и черную шелковую мантилью. (Эти 3 последние вещи были заложены только в моем воображении, а в сущности они преспокойно лежали себе в сундуке, а деньги я выдавала из скопленных, говоря, что это получила за заложенные вещи.) Этим способом я получила несколько денег, и могу в случае нужды опять дать ему под видом заложенных вещей, по крайней мере, вещи пропадать не будут, да и проценты не будут идти на них. К тому же, мне ужасно как хочется сделать небольшой подарок маме, а как спросить на это у Феди деньги; у меня ужасно робкий характер, я и для своей необходимости ужасно как затрудняюсь сказать и просить, на что мне действительно надо, а тут еще на подарок; он же будет считать, что мама ему обязана, а скажет, что если уж посылать маме, то следует послать и Эмилии Федоровне, и прочим и прочим. Так я вот и решилась сделать так, скопить деньги и послать маме или платок, или что-нибудь. Так как я объявила, что заложила рубашки за 14 франков и платок за 4, а мантилью за 10, то всего следует с процентами дать мне 31 франк. Он мне дал, я отправилась, взяв с собой мантилью. Так как была отличная погода, то я решилась непременно сегодня сняться, чтобы послать маме мою карточку; зашла я для этого в лучшую здешнюю фотографию и просила снять теперь же. Взяли за полдюжины 6 франков. Это по здешнему довольно дорого. Вид с 5 этажа из фотографии удивительный на реку и на все озеро, мост и люди кажутся удивительно маленькими, просто куколками. Я была в моей обыкновенной шерстяной кофте с волосами, зачесанными кверху, не знаю, каков-то будет портрет, я думаю, неудачный, хотя фотограф меня и уверял, что портрет удивительно как удался. Я отдала ему 6 франков и просила, не приготовит ли он мне карточки к субботе, чтобы я могла их послать к моей маме. Он отвечал, что, вероятно, они будут готовы. Потом оттуда пошла на почту и здесь получила письмо из Москвы на имя Федора Михайловича. Мне показалось, что это должно быть от Сонечки и потому я, разумеется, не распечатав, поспешила домой, чтобы отдать его Феде. Федя был на меня несколько сердит за ужасно долгое приготовление к уходу, и потом я пришла и сказала, чтобы он на меня не сердился, а что я дам за это ему письмо. Письмо действительно было от Сонечки 120, Федя прочитал и потом передал мне. Она писала к Феде, говорила о своем тягостном положении в семье, говорила, что мать ее принуждает идти замуж и видит в этом счастье не только ее, но и всего семейства, говорит, что детей много, что они небогаты, одним словом старается, видимо, силком, чтобы та вышла замуж. Я понимаю, какое это скверное и тяжелое положение! Бедная Сонечка! А та говорит, что не может же до такой степени убить себя, сломать свою жизнь, чтобы не любя человека, решительно никого не зная, идти замуж. Что ей самой очень тяжело быть в тягость семейству, что она для того, чтобы самой заработать деньги, нарочно изучила английский язык, чтобы переводить что-нибудь, но что переводов у ней нет. Она просит Федю посоветовать ей, что бы ей делать. Меня она упрекает за неисполненное слово, за обещание писать к ней очень часто. Когда я читала, мне сделались ужасно больны ее упреки, и я была ужасно как рада, что она уж получила от меня мое письмо и, следовательно, упреки ее ко мне несправедливы. Тут же она писала, что Елена Павловна теперь вдова; вот если бы Федя не был теперь женат на мне, то он наверно бы женился на ней. Весь сегодняшний день он был ужасно как скучен и боялся, что будет припадок; я сначала подумала, что не происходит ли это от того, что жалеет, что не может на ней жениться, что я ему в этом помешала, но потом я убедилась, что задумчив он от того, что думает о своем романе, а поэтому обвинять его вовсе не следует, и решительно нечего беспокоиться, если он скучный. Хотя, впрочем, он сегодня говорит, что у него сильно расстроены нервы и тоска его решительно физическая, а не нравственная.

Пошли мы обедать довольно поздно и, пообедав (нам ужасно как тихо подавали), пошли поскорее покупать шляпу. Пришли к вчерашней модистке, где нам обещали продать парижскую шляпу, в комнате никого не нашли, но затем к нам вышла какая-то молодая госпожа с картавым разговором, которая объявила, что они не привезли с собой ка[сторовы]х шляп, а что они прибудут к ней в субботу, и не хотим ли мы подождать. Ну, это уж очень дурно, если так нас будут водить за нос, тем более, что если ждать, да ждать, так деньги-то и выйдут. Тут уж не только не парижскую, а никакую шляпу не купишь. К тому же, эта госпожа мне не понравилась. Она как-то уж слишком странно выговаривала французские слова, например, chapeaux nouvelles {Новые шляпы (фр.). }, нувель, что-то уж очень картаво, точно там находятся не два, а несколько L. Мы вышли, сказав, что, может быть, будем ждать до субботы. Потом сходили за сапогами Феди, и здесь ему вдруг они не понравились. Действительно, надо сказать, что его не слишком большая нога имеет вид просто слоновый в этих огромных с некрасивым носком ботинках, очень, даже очень некрасиво, но так как он их вчера выбрал, то, право, сегодня находить, что они дурны, решительно было невозможно, потому что она их переделала и не взять было нельзя. Федя говорил, что зачем осталась такая же подкладка серая из какой-то дрянной материи, но ведь подкладку переменить нельзя было, потому что тогда следует переделать все сапоги. Он долго ворчал и хозяйка продолжала его уверять, что он ведь эти же самые выбрал вчера и что вчера ему они были хороши, а сегодня нет. Я его тоже уверяла, что по-моему сапоги довольно хороши, так что он, наконец, их взял, и мы поручили, чтобы сапоги были отнесены к нам на дом, а сами отправились высматривать шляпу. Мы были в нескольких магазинах, но нигде не было готовых шляп, а все предлагали отделать. Брали за простую касторовую шляпу с отделкой перьями 15 франков; мы решили пойти посмотреть эту бархатную шляпу, черную с белыми страусовыми перьями, которую мы уже давно заметили в одном магазине и отправились туда. Спросили, что она стоит, сказали нам, что стоит 17 франков. Она довольно хорошо шла к моему лицу, но одно было в ней нехорошо, это ее белые перья; от долгого стояния на окне они уже почернели, а следовательно ужасно как скоро замараются. Я ее спросила, нет ли у них других перьев, она показала серые, и когда положила на место белых, то нам ужасно как понравилось и мы решили, что это так гораздо лучше. Она же объявила, что если возьмем с серыми перьями, то это 3-мя франками дешевле, так как цветные не так дорого стоят, как белые. Это было даже нам в руку, Федя вздумал, что следует мне купить и вуаль и просил ее показать нам. Вуаль кругом шляпы с длинными концами сзади, довольно красивая, из хороших кружев, спросила она с нас 5 1/2 франков, но потом все, и шляпу, и вуаль, уступила за 18 франков. Шляпа была из хорошего черного бархата, так что имела чрезвычайно приличный вид и очень шла ко мне. Федя пошел читать, а я осталась у модистки, пока она переменяла перья и пришивала вуаль. Как-то она меня назвала m-lle (надо заметить, что несмотря на мой старообразный вид, меня все называют m-lle, это, право, даже смешно и особенно в моем положении, да и неприлично, потому что какая же m-lle, когда такой большой живот). Федя заметил ей, что m-me, m-me. Она отвечала, что, право, не понимает, почему она меня назвала m-lle, когда имеет всегда привычку говорить всем m-me. Когда Федя ушел, я спросила, сколько она мне дает лет. Она отвечала, года 22, и что так как муж не молод, то можно было подумать, что это не муж с женой, а отец с дочерью. Бедный Федя, хорошо, что он это не слышал, это совершенно не было бы для него лестно. На мои же глаза ему не больше как 38, а она опять сказала, что ему 45 непременно. Потом я купила свечи и отправилась домой, нагруженная разными покупками. Дома старушка сказала мне, что принесли сапоги. Она уж полюбопытствовала посмотреть их и объявила, что они удивительно как хороши, такие красивые, толстые, а то прежние его совершенно развалились. Я показала им мою шляпу и они остались ею довольны, сказав, что она, по их мнению, хороша, а главное, хорошо то, что она бархатная.

Федя пришел ужасно усталый и скучный, бедный он, мне право его жаль, он ужасно как тоскует, что роман у него не ладится121 и он горюет, что не успеет послать его к январю месяцу. Сегодня, когда я к нему вечером зачем-то подошла, он мне сказал, что хотел за что-то побранить меня, но потом, когда я стояла белая, да он вспомнил, что со мной Сонечка, так и язык и не поднялся сказать мне дурное слово. "Какое-то странное ощущение у меня, какое-то уважение к ребенку"; потом вечером он мне говорил, что меня ужасно как любит, и Сонечку любит, т. е. любит меня и Сонечку как-то нераздельно, и, кажется, и потом, всегда так будет нераздельно с нею любить. Были мы с ним в этот день очень дружны и он говорил, что счастлив со мной.