Каждое утро и каждый вечер он топит печку, и это у него такая забота, просто смешно даже смотреть, он так рассчитывает, как бы все сгорело, и размышляет, прогорит или не прогорит какое-нибудь полешко. Себя и меня он называет "Веселые истопники или жизнь в Женеве". Придумывает разные смешные вещи, ужасно как меня смешит. Вечером как-то разговаривал со мной о Сонечке, ужасно жалея о ней, говорил, что за кого же она выйдет замуж, ведь она никого не видит, если ее и вывозят в собрание 3-4 раза в год, ну, кто там ее увидит. А своих знакомых у них нет, что он помнит, как было раз еще при нем, ей сватали жениха, приехал какой-то инженер, над которым все они смеялись; потом же он оказался каким-то просто карманным воришкой. Я говорила, что жаль, что нас нет в Петербурге, а то бы она могла приехать к нам, он отвечал, что не отпустят, а когда я заметила, что, может быть, она могла бы настоять на этом, то он отвечал, что ее отец не таков, что если ей переступить через ров, так мост сзади ее сломают они, что за нею, как за мной, не побегут родные, а просто отец рассердится на нее. Мне ужасно было больно, что он так резко отозвался, именно, будто бы я не любила своей семьи и захотела бы разрыва с нею. Как он меня мало знает.

Пятница, 1 ноября / 20<октября>

Сегодня день превосходный, да, впрочем, вот уж, кажется, 4-й день как погода стоит просто летняя, так что в моем пальто бывает жарко, и совершенно достаточно ходить в небольшой кофте. Сегодня утром, когда я проснулась часов в 6, мне показалось, что погода довольно пасмурная, и я стала бояться, чтобы не сделалась дурная погода и таким образом не пришлось бы мне сидеть сегодня дома; а мне хотелось сегодня обновить свою шаль и новую шляпу. Но часам к 12 погода разгулялась, и я оделась и отправилась погулять. Федя и сегодня все утро был в ужасном грустном расположении духа, но когда я оделась и показалась перед ним, то он как-то развеселился, поправил мой платок и сказал, что ко мне шляпа идет; а когда я вышла из дома, то отворил нарочно окно и смотрел, как я пойду на улицу. Милый Федя! Как я люблю, когда он так внимателен ко мне. Сначала пошла на почту, но писем ни от кого не получила. Потом пошла несколько пошляться по городу, много ходила; платок мой, вероятно, очень хорош, потому что на него заглядываются, и преимущественно дамы. Мне вздумалось зайти к одной модистке и спросить ее, сколько пойдет на суконное платье, сколько она возьмет за работу. Это на Grande rue у [Saint]-George. Она мне сказала, что для меня следует взять для суконного платья 4 aune, но все-таки придется нижнюю юбку сделать не целую суконную, а только край. За работу за одну юбку и кофту она берет 12 франков, а если будет делать и нижнюю юбку, то возьмет 18. Тут у нее висело сиреневое муаровое платье. Я спросила, сколько следует взять аршин, она сказала: 13 метров; но это, по моему мнению, ужасно как дорого. От нее я проходила мимо одного магазина, где продается сукно на платье. Я зашла и спросила о цене. Магазинщица сказала мне, что так как это сукно шириной в 150 с, то его пойдет очень мало и что обыкновенно [нужно брать?] на платье 3 метра и самое многое, что 3 1 / 2 метра. За аршин, она сказала, берут 14 франков, следовательно, всего на платье пойдет на 42 франка. Она сказала, что у нее есть модистка и обещала узнать, сколько она возьмет за платье и берется ли сделать из 3 метров. Это очень хорошо, если бы так было, потому что при деньгах можно бы было сделать. А суконное платье очень пригодится и на будущее время, даже на будущую зиму, особенно если оно так недорого стоит, ну, предположим даже, что на платье идет 3 1/2 метра, это 49 франков, да за работу 11 франков, вот всего 60 франков, а в магазине за такое же платье берут 90 франков. Заходила я спрашивать меховую мантилью серого барашка, стоит она 140 франков, а муфта тоже серая барашковая, но очень небольшая, стоит 22 франка. Когда я сказала насчет муфты, то Федя сказал, куда же нам девать ее будет после, я отвечала, что ведь это Сонечке пригодится, он засмеялся и сказал, что нашу Сонечку и всю-то можно будет уложить, упрятать в муфту.

Сегодня я воротилась домой, порядочно устав от моего гулянья. Пошла обедать, по дороге Федя ходил к ростовщику, у которого заложены наши кольца, но так как сегодня какой-то католический праздник, то его не было дома, да и многие магазины сегодня заперты. После обеда я пошла поскорей домой, а Федя пошел в кофейную. Я хотела заснуть, потому что у меня сегодня целый день болела голова, но пришла наша старушка, она испугала меня, разбудив, когда я начала уже засыпать. Она мне сказала, что наши соседи выезжают очень скоро, что она рада, потому что она их не любит; они немцы, а она немцев не любит. Сегодня она мне сказала, что к нашей соседке ходят разные немки, которых она не знает; должно быть, она подозревает нашу соседку в дурном поведении, решительно не знаю, что; по нашему, так они люди очень смирные, его никогда не бывает дома, она тоже очень редко бывает, они очень веселые, постоянно хохочут, и я решительно не знаю, стоит ли из-за религиозной ненависти гнать хороших жильцов. Тем более, что теперь у них квартира останется пустой. Я бы была очень рада, если бы никто к нам не переехал, потому что тогда бы в январе месяце мы бы могли занять тоже и ее, но теперь это нам вовсе не по карману. Наша квартира ходит в 30 франков, да их в 25, это 55 франков в месяц, исключая дрова, это уж слишком дорого, а вот тогда, когда мне придет время, вот тогда будет можно занять и 2 комнаты. Кроме наших немцев (наша немка ужасная трещотка, просто когда к ней кто-нибудь придет, она так быстро говорит, так трещит, что можно подумать, что она книгу читает, а не разговаривает), у старухи живет какая-то жилица, une amie a nous {Наша приятельница (фр.). }, как она ее называет, это ужасно смешная и странная дама. В комнате ее находятся несколько портретов каких-то господ с чрезвычайно простыми лицами, и какие-то две девицы <не расшифровано> прическами 20-х годов. У нее до невозможности все чисто и все портреты и вещи покрыты чехлами, что придает ужасно скучный вид комнате. Сама она эдак лет 45, была, должно быть, недурна собой; волосы носит с хохлами по вискам и с косой, очень высоко зачесанной наверх. Она как будто бы чего-то боится, всегда как-то подкрадывается, даже на улице, точно она каждым своим шагом перед кем-нибудь извиняется. Мы ее прозвали вдова моряка, какого-нибудь капитана, потерпевшего кораблекрушение, так Федя и продолжает ее называть, но теперь оказывается, что эта особа - девица, живущая работой. У нее постоянно ужасно поздно как горит свеча, эдак часов до 3-х, мы решили, что, вероятно, она или делает фальшивые бумажки или перечитывает письма своего моряка.

Федя пришел из кофейни, предложил мне идти гулять, но я не пошла, потому что просто устала, Федя пошел один, но воротился чуть ли не через 20 минут. Весь вечер он был ко мне чрезвычайно внимателен. Непременно требовал, чтобы я легла спать, потому что у меня болела голова. Я легла и заспалась, так что ему было ужасно трудно меня разбудить; вечером, когда он меня разбудил прощаться, то стоял передо мной на коленях. Меня это ужасно как обрадовало, я так бываю всегда рада, когда вижу, что он меня любит.

Суббота, 2 ноября/21 <октября>

Сегодня день очень хороший, т. е. был с самого утра, потом эдак часов в 12, когда Федя пошел, чтобы выкупить кольца, сделался теплый дождь, сделалось пасмурно, но довольно хорошо, так и у нас бывает, например, эдак в это время, когда расходится лед. Воротившись, Федя предложил мне сходить гулять. Я сейчас отправилась, пока не было дождя, но все-таки он меня застал, так несмотря на дождь, я гуляла несколько времени. Потом, когда мы пошли обедать, то с удивлением заметили, что погода ужасно как изменилась, именно, из дождливой, но теплой погоды, сделалась страшная биза, так что решительно нельзя было стоять на ногах, и холод до такой степени пронзительный, что, право, так как у нас бывает разве в декабре месяце. Мне, несмотря на мою теплую одежду, было очень холодно.

После обеда Федя пошел в кофейную, а я отправилась в фотографию, спросить, не готовы ли мои карточки. Дама, которая тут была, очень долго искала их, и я уж стала думать, что, вероятно, они не готовы. Наконец, они нашлись, и она мне их вручила в длинном черном футляре, который дается, кажется, только для целой дюжины. Она мне заметила, что портреты ужасно как похожи, хотя мне самой они не очень понравились. Я здесь очень худа, лицо страшно длинное; под глазами темно, лицо темное, и горло толстое и воротник ужасно как дурно сидит. Но, вероятно, я такая уж и есть. Я пришла поскорей домой и села писать письмо к маме, чтобы ей сегодня отослать мой портрет. Я думаю, что она будет ужасно рада получить его, моя милая, добрая мамочка, и, вероятно, найдет, что портрет не похож на меня. Написав письмо, я отправилась на почту, спросила нет ли писем, и, не получив, опустила в ящик на этот раз франкованное письмо, мне, право, совестно перед мамой, что я никогда не франкую. Она тоже бедная, чтобы платить за мои письма.

Когда я пришла домой, старушка мне сказала, что Федя приходил домой и потом ходил меня искать и не нашел. Федю я нашла недовольным, он сказал, что был на почте, но меня не встретил. Потом он стал топить печку, его обыкновенное занятие; его ужасно как интересует всегда, сгорит или нет какое-то полешко и страшно беспокоится, если видит, что оно не догорает. Я как-то показала ему свой портрет и спросила, похож ли, он меня спросил: "Кто это?" Вот доказательство, что я решительно непохожа. И когда я сказала, что это я, то он отвечал, что тут решительно нет ни малейшего сходства, и что если такие бывают жены, то ему такой жены вовсе не нужно. Потом посм[еивался], что глаза у меня ужасно страшные, и что это глаза решительно рака. Потом спросил, сколько я сделала, я отвечала, что сделала 2 карточки, одну для мамы, а другую для себя. "А для меня-то не могла сделать, хотя бы одну для меня?" Я отвечала, что знала, что будет портрет нехороший, а что если он хочет, то пусть возьмет себе этот. "Ну, хорошо", сказал он, и тотчас отнес и положил его в свою тетрадь, в которой он теперь постоянно записывает. Вечером я прилегла спать, Федя тоже, и уж я спала несколько времени, как вдруг отворяется дверь и влетает наша хозяйка и подает мне письмо. Письмо это было запечатано, но без надписи. Она мне сказала, что это принес какой-то мальчик, который просил передать письмо русской даме, живущей здесь. Я распечатала письмо, Федя вскочил тоже, и мы стали рассматривать, что это было такое. Это был какой-то адрес, адрес какого-то пансиона на улице Монблан, с полным означением адреса, и написано это было на какой-то особенно красивой бумажке; адреса моего, как я сказала, тут не было. Мы решительно не могли понять, что бы это такое было? Федя начал меня уверять, что это ко мне и что, следовательно, я должна знать, кто это пишет. Я его уверяла, что решительно никого в городе не знаю, ни с кем не говорила, у меня знакомых нет, следовательно, я точно так же, как и он, решительно в этом ничего не понимаю. Он как будто бы на меня рассердился, уверял, что я должна знать, что это такое. Я ему сейчас предложила сходить по этому адресу и спросить, что это такое значит, объяснить, что мы здесь приезжие и никого не знаем, и попросить объяснения этого письма, а также, чтобы он узнал, нет ли там какой-нибудь приезжей дамы русской, потому что мне почерк показался знакомым, именно детским, и именно той госпожи; Федя говорил, что, вероятно, мне надо с ним идти, чтобы узнать, и что, может быть, хотят сказать мне что-нибудь про него. Я отвечала, что я не пойду, а просила его очень идти самому и даже, если возможно, теперь. Он оделся и отправился, но у него было какое-то недоверие ко мне и он просил, чтобы я никого не принимала, пока он будет ходить. Я даже предложила ему меня запереть, если он уж так не доверяет ко мне. Когда он ушел, меня взяло сильнейшее беспокойство, мне пришло на мысль, что это, может быть, только какая-нибудь ловушка, что это сделано для того, чтобы заманить Федю куда-нибудь, где его встретит полячишка и, пожалуй, еще приколотит, но слава богу, мое беспокойство не продолжалось слишком долго, потому что Федя воротился назад и сказал, что видел самую хозяйку, что она сказала, что записка написана ею, и что будто бы ей какая-то дама сказала, что я желаю переменить свою квартиру, а так как у нее есть квартира, то и послала нам свой адрес. Феде почему-то показалось, что она хотела скрыть истину, а сказала это так, чтобы что-нибудь ответить, и что, может быть, ее просили так отвечать, если приду не я сама, а мой муж. Я сказала ему, что так как мы решительно не хотим съезжать с нашей квартиры, то по этому-то самому решительно никому не могли сказать, что должны переменить квартиру, но главное, что у меня ведь решительно нет никого знакомых и ни с кем я не говорила. Тогда Федя сделал предположение, что, может, быть считают нас за бедняков и потому хотели попробовать, не соглашусь ли я на какое-нибудь дурное дело. Но мне кажется, что все это пустяки, а что так как наши соседи съезжают, то очень вероятно, что говорила это она, а они ошиблись адресом, и вот записка попала ко мне. Вообще этому нечего было придавать большое значение, тем более, что я решительно никому не говорила о моем желании съехать, и чувствовала себя совершенно невиновной в этой записке. Федя меня уверял, что ему и в голову не могло войти подозревать меня в чем-нибудь, но что он боится, чтобы кто-нибудь не подшутил над нами, так как, например, кто-то приходил спрашивать за нас письма. Вечер у нас все-таки прошел довольно мирно, и когда Федя пришел прощаться, то сказал, что портрет мой он рассмотрел и нашел, что он похож, но что все-таки глаза у меня точно как у рака.

Воскресенье, 3 <ноября>/22 <октября>