Сегодня день хороший, но ужасно ветреный, опять биза, так что просто с ног сваливает, обыкновенно она продолжается дня 2 или 3, это просто ужасно, в это время никуда и выйти нельзя. Мне ужасно бывает смешно на наших старух, когда я им жалуюсь на бизу, они отвечают: "C'est sain, c'est bien pour la sante, cela sechera les chemins" {Это здорово, это хорошо для здоровья, это высушит дороги (фр.). }. Хорошо это им говорить, когда они сидят себе в кухне и никуда не выходят со двора, тут можно рассуждать, что это очень здорово и прочищает воздух, а вот когда приходится по такому ветру, тогда эдакие утешения решительно не идут на ум. Сегодня я собиралась идти в церковь, но из-за бизы не пошла, и мне это так больно; мало того, что я так давно не была в церкви, я дала себе слово непременно идти в это воскресенье, и вот не пошла; но в будущее воскресенье я пойду непременно. Из-за бизы мы не выходили все утро из дома, Федя несколько раз смотрел на мой портрет, когда принимался писать (это мне очень лестно), и сказал, что я очень похожа, но что все-таки глаза нехороши; упрекал меня, зачем я получше не оделась, а в простой кофте, говорил, что у меня очень хорошее, доброе выражение, такая по обыкновению встрепанная, как и всегда.

Ходили обедать, потом на почту, где, разумеется, ничего нет, тогда Федя пошел читать, а я домой. Гулять мы уж вечером не пошли, потому что возможности решительно никакой не было. Вечером Федя как-то, не помню, что-то заметил о моем портрете, я отвечала: "А, ты смеешься, так отдай мне его назад", тогда он отвечал, что не отдаст мне его ни за что на свете (меня это очень порадовало), потом как-то сказал, что я похожа на портрете, и что он потому это напоминает, что уж портрет чрезвычайно хорош, что он все на него глядит и находит, что я ужасно как похожа. День у нас прошел довольно весело, т. е. очень мирно, я припомнила, что в этот день бывает именинница Лиза Сниткина, и припомнила, что я всегда у нее в этот день бывала. Так было и в этот год, если бы я была в Петербурге. Вероятно, они меня там вспоминали, что меня, всегдашней посетительницы, и нет на этот раз.

Я припоминаю, что в 64 году, в год моего выхода из гимназии, мы в этот день отправились с Ваней к Сниткиным на Васильевский остров. Накануне мама мне купила шелковый рипсовый салоп, который я любила и который мне нравился больше всех тех салопов, которые у меня когда-нибудь были. Заплатили мы за него 45 рублей, и вот, чтобы его обновить, я и отправилась в нем на именины. День был прекрасный, особенно светлый и ясный, жили мы тогда в новой квартире в Саперном переулке, дом Богданова, куда переезжали на те месяцы. Папа жил тогда на отдельной квартире где-то на Лиговке. Папа был у нас в этот день, обедал с нами, и часу в 6-м мы все вышли из дому, папа отправился к себе на квартиру, мама пошла куда-то хлопотать по нашим делам, а мы с Ваней пошли к Сниткиным. Зашли сначала к Иванову, где и купили фунт конфет в 60 копеек, потом дошли до Гостиного двора и здесь сели в дилижанс, который и довез нас на площадь. Уж порядочно стемнело и из тихого прекрасного вечера сделалась довольно прохладная и ветреная погода. Подошли к Дворцовому мосту, но оказалось, что он уж снят, а что следует перебираться через Николаевский. Это было досадно, толковали мы, вдруг туда придем, а там решительно никого и нет, это просто будет ужасно как скверно. Пришли к ним на двор и увидели, что свет в их окнах, ну, значит, кто-нибудь да есть. Сниткины были очень рады нашему приходу и объявили, что, вероятно, мы останемся ночевать. Я сказала, что так как мне завтра надо идти на похороны (умер старик садовник [придворный] у нас внизу), то остаться я не могу; ну, хорошо, так Дьяков 122 вас проводит, он теперь у нас. Я вошла; в комнате было много гостей, особенно дам, Спиридоновы, Александра Павловна, Анна Федоровна, и прочая рухлядь, был и Дьяков с двумя сестрами, которые очень любезно со мной раскланялись. Они всегда бывают как-то особенно любезны со мной, решительно не знаю, почему это. Я осталась в этой комнате, где были дамы, в другой же все сидели кавалеры, Мишины и Сашины товарищи 123. Был тут Рязанцев, Бормотов и еще несколько человек гостей. Пришли Косковские 124, я раскланялась с Сашенькой, которая очень милая девушка, но с которой мне до сих пор не удавалось поговорить. Саша ходил из одной комнаты в другую и увеселял гостей. Пришел кумир Косковских [Сливин], сел в нашей комнате и начал оживлять все кругом, потому что девицы и шли затем, чтобы увидеть его и поговорить с ним, ну, следовательно, там было и весело! Впрочем, они не особенно много с ним разговаривали. Обыкновенно свои девицы сидят без [разговору], потому что, исключая старшую, которая очень быстра на язык, прочие как-то скверно говорят, так что даже и не поймешь. Одна только Маша Меньшикова, та чрезвычайно быстра и, кажется, будет премиленькая девочка. Только уж и теперь ужаснейшая кокетка, что-то будет дальше. Девицы Дьяковы тоже ничего не говорили, исключая разве только с Лизой или Машей. Вообще общество было довольно скучное, но мне, не знаю почему-то, было чрезвычайно весело. Я была в черном барежевом платье с белым лифом и с красным кушаком. Дьяков мне заметил, что, кажется, не принято в натуре ходить на именины. Я отвечала, что не считаю это за натуру. Вечер прошел очень быстро и, по моему, весело, шалили, хохотали, потом, эдак часу в 12-м, сели ужинать. Меня усадили за большой стол, вместе с Дьяковым, который меня все время расспрашивал о <не расшифровано> и о его жене. Потом начали собираться и Дьяков объявил, что он проводит меня до дому. Сестры его уж были в теплых салопах, одеты уж по-зимнему, в отличных платьях, которые они надевают только исключительно к Сниткиным, между тем, как, например, в собрание одеваются просто как горничные, потому что всегда берегут платья, так как их в собрании легко замарать. Вышли мы все гурьбой, Саша пошел провожать Косковских, и с ним [Сливин], мы же, Рязанцев, Бормотов, Дьяков с сестрами, пошли пешком домой. Дьяковы ужасно как устали и кажется роптали на брата, что он из-за удовольствия идти вместе с нами заставил их пройтись пешком. Мы дорогой все время разговаривали о разных предметах, об очень умных, как я всегда говорю с Дьяковым. Довели мы их до дому, затем Рязанцев и Бормотов отправился нас провожать до (Дьяков еще как-то упал на дороге и рассказывал мне при этом случай, как он тоже недавно упал и чуть себе не сломал ногу, случай чрезвычайно интересный) нашего дома, где мы и распрощались. Вообще у меня осталось довольно приятное впечатление от того вечера, было как-то весело, не знаю сама почему, или, может быть, это прошло так много времени, что и кажется, что было весело.

В 65 году я помню тоже этот день, я себе утром дошивала серое барежевое платье с зеленой отделкой, чтобы одеть его к Сниткиным. Потом мне вздумалось эдак часа в 3 отправиться в Гостиный двор купить себе кокошник (мне тогда представлялось, что мне очень пойдет кокошник) и за раз купить конфет у Иванова. Пошла я пешком и чуть ли не два часа проходила по Гостиному двору, приценялась к кокошникам черного бархата. Но все были не по моим деньгам, так что мне пришлось отказаться от покупки его. Здесь я встретила Машу, которая была очень удивлена, увидев меня, смотрящей такую вещь, тем более, что она знала, что у меня денег мало. Потом я отправилась домой, зашла по дороге за буклями, которые взяла на этот день надеть у парикмахера, и очень спешила домой. Дома я нашла папу и Ваню уже одетыми, они дожидались и бранили меня. Так как я довольно долго одевалась, то папа объявил, что он не пойдет, и даже пошел, чтобы снять свой сюртук, так что мне и Ване пришлось еще его уговаривать, чтобы он поехал с нами. Папа был одет в свой хороший сюртук и в бархатный жилет, который очень шел к нему. Наконец, я оделась, и убедили папу ехать, мы отправились, мама осталась дома. Ехали мы все трое на одном извозчике, и кое-как дотащились до Васильевского острова. У них уж было довольно много гостей, в первой комнате, по обыкновению, сидели дамы, я с ними раскланялась и прошла в следующую комнату, где сидела одна только Зина, и где было довольно оживленно. Тут сели папа и Ваня, тут же были Владимир [Иванович] Иванов, Дьяков, Веревкин, Мялицын и [Сенько]125. Я раскланялась со всеми и тут и уселась. Саша приглашал меня перейти в другую комнату, но мне здесь было гораздо удобней и веселей. Разговор зашел о смерти песковской тетки. Я отвечала, что, вероятно, это неправда, что очень может быть, что умерла там какая-то другая [женщина?]. Потом я разговорилась с [Сенько] о Песковой <не расшифровано> и мы очень весело провели время. Папа сидел с Веревкиным, который был очень любезен с ним и постоянно занимал его разговорами. Я несколько раз предлагала обществу в нашей комнате перейти в другую и завести общую беседу, но никто не брал на себя эти обязанности, все уверяли, что это очень страшно, потому что там сидят такие неразговорчивые особы, действительно, там были Косковские, которые никогда не разговаривают. Меня просили научить, что такое сказать. Наконец, Мялицын, у которого была сегодня завязана щека, сказал, что вот он сейчас выйдет в следующую комнату, станет в дверях между обеими комнатами и [скажет], ни к кому собственно не обращаясь: "Какая дурная сегодня погода", и, верите, указав себе на щеку, прибавит: "Вот она где у меня сидит"; после этого придет опять к нам. Решительно никто не хотел брать на себя обязанность занимать гостей, все много смеялись и толковали о разных разностях; потом просидели, кажется, до 12 часов и пошли домой. Дьяков пошел с нами, также и Мялицын, с которым мы всю дорогу разговаривали. День тоже прошел довольно весело, т. е. по крайней мере, не слишком скучно.

В 66 году { В тексте ошибочно: 67.} мне неприятно даже вспоминать этот день. Был, я помню, страшный дождь, но несмотря на это, я уговорила маму ехать со мной к Сниткиным; там мы нашли Александру Павловну с мужем, которые весь вечер пилили маму за ее долги; так что моя бедная мамочка даже плакала. Мне это было так больно, тем более, что я ее уговорила приехать сегодня сюда. Сами Сниткины были в ужасно неловком положении, потому что они не знали, и сидели как на угольях, потому что им тоже было неприятно слушать, как они оскорбляли маму. У меня у самой как-то не вязался разговор с этими лицами, которые здесь были в гостях, так что вечер прошел очень натянуто и скучно. Тут как-то Лиза пророчила мне свадьбу, сказала, что: "Вот помяните мое слово, дело дойдет до того, она сделается мадам Достоевская".

Понедельник, 4 <ноября>/23 <октября>

Сегодня биза перестала, сделалась отличная погода. Мы как-то рассматривали Федино теплое пальто и нашли, что непременно следует прикупить шелковой материи на подкладку, чтобы его починить, и тогда оно ему будет служить еще много времени. Федя на починку положил уплатить 5 франков, и я, пользуясь хорошей погодой, отправилась покупать, взяв с собой образец. Нигде в магазинах такой материи не было, мне указали отправиться в магазины без вывески, которые в 1 или во 2-м этаже, так что я теперь знаю почти все лучшие магазины в городе. В двух или трех магазинах мне подыскали такую материю, но брали за метр не меньше 7 франков, а следовало непременно взять не меньше метра. Сколько я ни ходила, но дешевле нигде не брали, так, что под конец я решила лучше сходить домой и спросить у Феди, могу ли я купить за 7 франков. Он меня выбранил, зачем я это не сделала без его спроса, и я снова отправилась за покупками. На этот раз я обходила весь город, все решительно лавки, больше здесь торгуют евреи, очень грязные и пахучие. В одном из магазинов я видела материю, которую охотно бы подарила маме на платье. Она вся шерстяная и стоит 3 1/2 франка за аршин, а следует на платье 7 аршин. Следовательно, все платье обошлось бы не больше 24. Господи, как я жалею, что у меня их нет, те деньги, что у меня теперь есть, я должна беречь их, во-первых, на тот случай, если Катков нам не пришлет, то выдать их за деньги, присланные от мамы, а [во-]вторых, опять давать их как деньги, вырученные под залог вещей, таким образом несколько поддержать себя, а если бы все было хорошо, и все нам удалось, то чтобы иметь возможность послать маме хороший платок. [Не так?] надо много, чтобы она могла иметь возможность в чем-нибудь ходить в хорошем, а у моей бедной мамочки, кажется, во всю жизнь не было хорошего дорогого платка, кажется, ей никогда никто ничего не дарил. О, господи! Как я была бы счастлива, если бы могла подарить ей хороший платок и такое шерстяное платье, ведь моя мамочка была бы просто в восхищении от таких подарков, не столько от подарка, сколько от того, что ей подарила ее дочь. Ходя по магазинам, я видела [отличную] черную шелковую материю и узнала, что она стоит 9 франков, но, вероятно, он уступит и за меньшее, именно, может быть за 8. Нужно иметь 8 метров, это около 12 аршин, следовательно, все платье будет стоить 72 франка, а может быть и 64. Но что это за чудное платье, просто загляденье, платье толстое, красивое, чудное, такое, какое у других берут за 13 франков. Вот если бы у меня были деньги, я бы непременно купила себе это платье, жаль, право, что у меня их нет. В этом же магазине я купила себе форму для шляпы и хочу ее покрыть черным бархатом. Тут же я спрашивала о бархатных цветах, мне показали очень хороший венок, который стоит 2 франка, прекрасного лилового цвета. Как я уже сказала, я купила материи 3/4, метра за 5 франков и потом форму шляпы за франк. Но сегодня еще не шила, потому что очень скоро стемнело, а мне хотелось, если делать, то делать очень хорошо, чтобы Федя не мог сказать, что я не умею шить. Ходила на почту, но ничего не получила, просто не знаю, что такое и подумать, что мы так давно не получаем писем. Соседи наши сегодня выехали и квартира тут пустая; хозяйки все предлагают ее нам, но ведь куда нам ее взять, если бы вот была у нас мама, то это было бы другое дело, а теперь квартира для нас будет слишком велика.

Вторник, 5 <ноября>/24 <октября>

Встала сегодня пораньше и начала примерять, как подложить подкладку; сначала у меня как-то не выходило, но потом дело пошло на лад. Я нынче не бужу Федю, по обыкновению, до 10 часов, хотя в это время очень страдаю, потому что пить кофе ужасно как хочется. Потом, когда он встал, я попросила затопить печку и начала гладить подкладку, т. е. подводить к ней полоски, так чтобы было, если бы возможно, вовсе не заметить, что тут подкладка. Потом начала шить, и одну половину сделала сегодня, но потом пошла обедать, а вечером уж было настолько темно, что шить было нельзя. С Федей мы были очень дружны, но очень горюем, что никак не можем получить ниоткуда письма. Это просто поразительно, вот уж сколько времени, как отправили ко всем письма, и ни от кого еще до сих пор ответа не получили, это уж слишком даже странно. Особенно меня беспокоит молчание мамы, уж не больна ли она, не сделалось ли у них какого-нибудь несчастья, что она так долго молчит. Но вот что мне кажется, очень может быть, что так как Федя писал Паше, что мы, может быть, скоро отсюда уедем, то этот глупый мальчик и сказал маме, что мы уезжаем, и она не получила от меня письма, убедилась в этом предположении и потому и не пишет, но меня это ужасно как беспокоит, так что я решительно не знаю, что мне и сделать. Федя был сегодня очень ласков[ый] ко мне, сказал, что очень любит и меня, и ребенка, думает, что это будет непременно не Сонечка, а Миша, что будет мальчик, страшно резвый, который будет постоянно ходить в синяках; когда легли в постель, то сказал, что благословляет и меня и нашего будущего ребенка. Сегодня мы толковали о том, чтобы, когда получим небольшие деньги, то начать понемногу шить для ребенка, а то покупать [сразу все?] будет гораздо дороже и вовсе не так, чтобы уж слишком лучше.

Среда, 6 <ноября>/25 <октября>