Ал[ександр] Сергеевич] Глинка обратился к А.С. Суворину касательно издания биографии Ф[едора] Михайловича1 и, конечно, получил отказ, т.к. издание это, не обещающее дохода (хотя -- как знать?), не имеет никакой возможности побудить его впасть в возможный риск. Да и ничего решительно из имеющего специальное к Фед. Мих. отношение, не издаст: ибо до того много книг, которых ждет читатель, которые окупятся и проч.

Не знаю, осведомлены ли Вы, что Пирожков уже отказался издать. Да и всякий решительно книгоиздатель то же самое сделает. Ну, кто станет вынимать деньги из кармана с риском их потерять -- именно и специально для памяти Фед. Михайловича. Очевидно, издание это, не обещающее принести корысти, может быть сделано только ради любви. Теперь мысленно перенесемся в склеп Федора Михайловича: и коль он учил нас непременно верить в загробную жизнь, в вечное существование "там", то и спросим его, как же он велит поступить с 80-листным трудом благородного идеалиста Волжского, который, будучи больным, несколько лет употребил на собирание мельчайших деталей его жизни к выяснению всей его литературной и человеческой личности. Никакого нет сомнения, что он с глубокой верой в Вас сказал бы: "да отнесите его скорее к моей Анюте. Она так бережет мою память и собирает все о ней, что с энтузиазмом ухватится за этот капитальный труд, поцелует благородного юношу материнским поцелуем. Ибо не каменные памятники, а книжные памятники -- суть вечные и настоящие".

К этому присоединяется и мой личный страх уже за добрую Анну Григорьевну: в литературе и искусстве пойдут неудержимо слухи, что Вы отказались его издать, и Ваша память, которая до сих пор так выгодно отличалась от Софьи Андреевны Толстой (послушайте, что о ней говорят в отношении имущества, забот о детях, хозяйничанья с лесом и изданиями: только это теперь не проникает в печать), эта память самым роковым образом сольется с памятью о Софье Андреевне. В частных /неразб./ хлопотах мы просто не видим многого, что должно получить историческое значение. А история с изданием биографии Вашего мужа непременно получит историческое, широко-публичное значение! Этого не может не случиться. И Вы разом, годом испортите то, что столько лет созидали: впечатление культурной заботы о памяти великого человека. Конечно, Вы рискнете тысячами двумя, предположив, что из 3-х затраченных вернете только одну (хотя лет в 10 издание разойдется, и тогда Вы дополучите и эти 2000 р.): вся Россия знает, что это Вас не разорит и не потрясет Вашего благосостояния; уже один конский завод Вашего сына говорит о богатстве, ибо такие вещи без крупных денег не заводятся. Все сопоставят это: лошади, скачущие на скачках, и память многострадального Федора Мих[айлови]ча. Все /неразб./, все удивятся. Все скажут: "на лошадей хватало, и тут риск не был страшен: ибо была "охотка". А на память Фед. Мих. не хватило, ибо никакой охоты в ней не было". Вот где горе, что обо всем этом заговорят сотни тысяч уст: а через 20-25 лет заскрипят о том же перья. И этой истории не выскребешь из памяти людской никаким золотом.

Вот отчего я думаю, дорогая и милая Анна Григорьевна, что Вы порывистым отказом сейчас, этот год, -- сами для себя испортите последние годы Вашей жизни, так сказать, придадите ей горький привкус. Непременно Вы это с будущего же года почувствуете. Но дело это тем скверно, что его нельзя исправить, хотя бы Вы потом и издали 100 биографий. Дело не во многих, а в первой, и во впечатлении, что Вы ее не захотели издать. Дело не в Фед[оре] Михайл[овиче], а в Вас. Будут судить не о нем, а о Вас, -- и в отношении его. Друг столько лет, Вы вдруг станете если не враг (возможно даже и это впечатление! не дивитесь!) -- то чужой, равнодушный чел[ове]к. Знаете римскую поговорку: "жена Цезаря не может быть даже подозреваема", -- не говоря о факте. Фед. Мих. и все, что около него и идет от него, именно по особенностям-то судьбы его и писаний, не должно быть даже и подозреваемо касательно пристрастия к имуществу, к наживе, даже к житейскому комфорту. Именно с его-то памятью все это так враждует.

Ну, устал. Ради Бога -- не вредите себе. Мне все это так горько /неразб./ за него (Ф.М.). Волжскому я ничего не говорил, и он меня просил познакомить с Ал.С. Сувориным, но касательно Вас ни о чем не просил. Именно оттого-то, что он так скромен и не навязчив, стоустая молва и заговорит так громко. Боюсь. Боюсь.

Ваш В.Розанов.

1 Датируется по ответному письму А.Г. Достоевской.

27. Достоевская -- Розанову

27 окт. 19071

Глубокоуважаемый Василий Васильевич!