Не знаю, как благодарить Вас за доброе письмо. Его диктовало глубокое уважение к памяти Федора Михайловича и Ваше всегдашнее доброе отношение ко мне. Тем больнее для меня отклонить Ваш совет и сказать Вам, что я не имею ни малейшей возможности издать биографию, написанную Александром Сергеевичем, литературный талант которого я высоко ставлю. Тут дело не в нежелании моем, а в полнейшей невозможности. Вы сами знаете, что за последние четыре года я издала Указатель Музея и два издания Полного Собрания Сочинений (юбилейное и простое). Благодаря забастовкам, возвышению заработной платы и другим обстоятельствам, издания эти обошлись значительно дороже, чем я предполагала. Книжная же торговля теперь в упадке и юбилейное издание, как дорогое, идет сравнительно тихо. Помимо затраченных на издания наличных, мне пришлось воспользоваться кредитом по типографии и бумаге и, может быть, пройдет 2-3 года, прежде чем я смогу погасить все счеты. При таком положении дел немыслимо приниматься за новое предприятие, тем более, что оно потребовало бы не 2000-3000 р., как Вы пишете, а 10-12 тысяч (как издательница, я знаю, во что может обойтись выпуск книги в 80 листов + уплата автору). Пришлось бы взять на свои плечи новые заботы, а это отравило бы мне те немногие годы, которые мне осталось жить. Такой жертвы не потребовал бы от меня мой дорогой муж.

Меня удивило, что Вы называете биографию Волжского первою. Но ведь первая биография (Вы имеете ее как I том изд[ания] 1883 г., но она была издана и в отдельном виде) была написана Ор[естом] Миллером и Н.Н. Страховым, людьми высокообразованными и лично знавшими Федора Михайловича2. В течение 26-ти лет не открылось почти никаких новых важных материалов относительно его жизни и деятельности. По моему мнению, эта первая биография всегда будет служить основанием для всех работ по этому предмету.

Меня всегда смешит, когда мне говорят о моем "богатстве". Да никакого богатства у меня нет. Все достатки мои я тратила и трачу на старорусскую школу, Музей и издания, а сама живу в высшей степени скромно. Но если я и сделала что-либо в память моего милого мужа, то делала из благодарности за счастливую проведенную с ним жизнь и за те часы высокохудожественного наслаждения, которое я всегда испытываю при чтении его произведений. Но даю Вам слово, что мне никогда в голову не приходило размышлять о том, как отнесутся к моим поступкам посторонние люди: для меня моя совесть была лучшим судьею и, положа руку на сердце, я могу сказать, что я посвятила [зачеркнуто: положила. -- Э.Г.] всю свою жизнь на служение Федору Михайловичу и его памяти. Да и в чем можно упрекнуть меня в настоящем случае. Вот если б я предложила Волжскому написать биографию, а теперь не захотела бы его труд напечатать, то это был бы постыдный для меня поступок. Но ведь я тут не при чем: биографию писать я ему не заказывала и совершенно ничего не знаю о его работе. Не могу же я считать себя нравственно обязанной издавать каждый труд, который появится о моем муже, как бы ни был талантлив этот труд. Делаешь только то, что в состоянии сделать.

Вообще же скажу, что мнение обо мне как современников, так и потомства (да и кто обо мне говорит или пишет -- слишком я для этого небольшой человек) не представляет особого значения. За мою долгую жизнь я убедилась, что люди чрезвычайно многое прощают себе и слишком критически относятся к поступкам других, а потому справедливости ждать от них трудно. Примером может служить жизнь граф[ини] Софьи Андреевны. Вы пишете, что ее многие бранят, а я, знающая ее около 20 лет, преклоняюсь перед нею, как перед добрым гением Льва Николаевича, охранительницею и помощницею его3. Но ближайшим и печальным примером служит для меня суждение о деятельности моего сына. Юношей он мог бы поступить на службу и, благодаря влиянию друзей Федора Михайловича (Победоносцева, Филиппова, Вышнеградского и др.) мог бы сделать блестящую карьеру. А он, желая независимости, выбрал скромную деятельность сельского хозяина, коннозаводчика, и вот уже 14 лет работает как вол круглый год, чтобы хорошо вести свое дело. Для него это не забава, не праздное времяпровождение, а дело жизни и кусок хлеба. И из него выработался отличный работник; доказательство тому, что он служит по выбору старшим членом Московского Скакового Общества, а плохого человека на это дело не выбрали бы. И вот потому только, что он разводит лошадей, а не коров и овец, как всякий сельский хозяин, его обвиняют в пустых затеях и глупо проводимой жизни. Таков бывает суд людей и стоит ли его очень ценить!

Мне было очень, очень жаль, что мне не пришлось видеть вчера милую Варвару Дмитриевну. Но я наверно бываю дома только по воскресеньям от 2 до 6-и; в будни меня трудно застать.

Очень бы хотелось Вас повидать и с Вами побеседовать, глубокоуважаемый Василий Васильевич, но Ваша лестница тяжела для моего плохого сердца, а лифта я боюсь. Постараюсь выбрать, когда моему сердцу лучше, приду в воскресенье. Пока же жму Вашу руку и еще раз благодарю за письмо. Прошу передать душевный привет милой жене.

Искренно Вас почитающая

А.Достоевская

[на первой странице приписка:]

Простите, что пишу заказным: это моя привычка, т.к. часто пропадали письма.