Между тем, вдали от петербургских будней, в Дрездене, Бадене, Женеве, Флоренции и состоялось их настоящее сближение, а хрупкая "головная" привязанность, которой до отъезда со всех сторон грозили беды, превратилась в серьезное чувство. Уверившись, раз и навсегда, в искренней привязанности Достоевского, Анна Григорьевна с необыкновенным мужеством и редким самообладанием переносила несчастья, на которые судьба была особенно щедра. Достоевский в полной мере приобщил Анну Григорьевну и к своим страстям, и к своим мучениям: быть его женой -- означало не только испытывать радость от близости гениального человека, но и нести обязанности хозяйки дома, матери, няньки-утешительницы и "делопроизводителя". Достоевский требовал исключительного, всепоглощающего внимания. Метранпаж М. А. Александров, часто бывавший в семье Достоевских, вспоминая жену Достоевского, писал: "Вообще Анна Григорьевна умело и с любящею внимательностию берегла хрупкое здоровье своего мужа, держа его, по ее собственному выражению, постоянно "в хлопочках", как малое дитя, а в обращении с ним проявляла мягкую уступчивость, соединенную с большим, просвещенным тактом, и я с уверенностию могу сказать, что Федор Михайлович и его семья, а равно и многочисленные почитатели его обязаны Анне Григорьевне несколькими годами его жизни" {"Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников", т. 2, "Художественная литература", М. 1964, стр. 246.}.
Анна Григорьевна скупо и сдержанно пишет о недуге Достоевского, но тем острее чувствуются затаенная боль и вечный страх за его жизнь. В беседе с А. А. Измайловым она выразила то, о чем не только писать, по и думать было невыносимо: "Я вспоминаю о днях нашей семейной жизни, как о днях великого незаслуженного счастья. Но иногда я искупала его великим страданием. Страшная болезнь Федора Михайловича в любой день грозила разрушить все наше благополучие... Ни предотвратить, ни вылечить этой болезни, как вы знаете, нельзя. Все, что я могла сделать, это -- расстегнуть ему ворот, взять его голову в руки. Но видеть любимое лицо синеющим, искаженным, с налившимися жилами, сознавать, что он мучается и ты ничем не можешь ему помочь, -- это было таким страданием, каким, очевидно, я должна была искупать свое счастье близости к нему... Период жизни со мною был еще сравнительно более здоровым для Федора Михайловича. Раньше припадки были еще чаще, и каждый раз Федору Михайловичу казалось, что он умирает" {А. А. Измайлов, У А. Г. Достоевской (к 35-летию со дня кончины Ф. М. Достоевского). -- "Биржевые ведомости", 1916, 28 января, No 15350.}.
В первое время знакомства Достоевский диктовал юной стенографистке "Игрока", роман, в котором отражены и черты собственной биографии писателя: страстное, неистовое, казалось, до конца дней непреодолимое увлечение рулеткой, и любовь-ненависть к "инфернальнице" Аполлинарии Сусловой. Не без умысла Достоевский поинтересовался мнением Считанной о герое романа. Анна Григорьевна со всей категоричностью молодости осудила Алексея Ивановича за слабость характера. Но вскоре литературная ситуация превратилась в реальную, и перед молодой женой Достоевского вновь, теперь уже самой жизнью, был поставлен такой же вопрос.
Не только постоянная материальная неопределенность, долги, кредиторы мучили Анну Григорьевну, но еще горче ей было сознавать, как безжалостная рулетка затягивала Достоевского. "Но скоро я поняла, -- рассказывает Анна Григорьевна, -- что это не простая "слабость воли", а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может. С этим надо примириться, смотреть <...> как на болезнь, против которой не имеется средств". Однако то, что Анне Григорьевне представлялось наваждением, болезнью, Достоевский осознавал как настоятельную потребность, проистекающую из свойств его натуры. В долгом и отчаянном увлечении рулеткой по-своему выражалась неуравновешенная, кипучая натура художника, здесь чувствуется тот же жар, та же неистовость, что и в романах Достоевского. Сама Анна Григорьевна давно перестала верить клятвам и обещаниям мужа бросить игру, не поверила она и покаянному письму из Висбадена от 28 апреля 1871 года, а оно оказалось, действительно, прощанием с "фантазией".
Освобождением от власти рулетки Достоевский обязан прежде всего Анне Григорьевне, ее великодушному терпению, мужеству и благородству. "Всю жизнь вспоминать это буду и каждый раз тебя, ангела моего, благословлять, -- писал Достоевский. -- Нет, уж теперь твой, твой нераздельно, весь твой. А до сих пор наполовину этой проклятой фантазии принадлежал" {Ф. М. Достоевский, Письма, т. II, стр. 349.}. Только после этого решительного шага завершился процесс "срастания", и в письмах последующих лет Достоевский будет повторять, что чувствует себя "приклеенным" к семье и не может переносить даже короткой разлуки.
Кстати сказать, многочисленные письма Достоевского к Анне Григорьевне, с своей стороны, не только убеждают нас в глубокой искренности ее воспоминаний, но и рисуют жену писателя как незаурядный человеческий характер, особый тип просвещенной русской женщины второй половины прошлого века. И в письмах, и в воспоминаниях царит одна и та же светлая атмосфера любви, взаимного уважения, нежности. Вдали от Анны Григорьевны Достоевский "тоскует... мучительно!". "И вот я убедился, Аня; что не только люблю тебя, но и влюблен в тебя и что ты единая моя госпожа, и это после 12-ти лет!" (из писем 1879 г.). Молодыми горячими признаниями исполнены все без исключения письма Достоевского к Анне Григорьевне на протяжении почти четырнадцати лет их брака.
Такое постоянство и полнота чувства объясняются еще и тем, что для Достоевского Анна Григорьевна не просто любимая жена, привлекательная женщина, но и яркая человеческая индивидуальность, личность, внушающая уважение, "нужный", "необходимый человек". Он ценит ее "восприимчивую деятельную натуру", ее "цельность и ясность". "Анна Григорьевна моя истинная помощница и утешительница" -- эти слова он повторял не один раз в письмах и разговорах с друзьями. Жене он пишет более восторженно: "Сделай тебя королевой и дай тебе целое королевство, и клянусь тебе, ты управишь им, как никто -- столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности" {Ф. М. Достоевский, Письма к жене, ГИЗ, М. 1926, стр. 208.}.
Достоевскому импонируют природная одаренность Анны Григорьевны, знание языков, вкус к путешествиям и любознательность, способность "смотреть и учиться", наконец, ее специальность стенографистки -- "высокого искусства" {"Стенография есть искусство высокое", -- писал Достоевский С. А. Ивановой, рекомендуя ей овладеть этой специальностью.} в глазах писателя, -- сделавшего Анну Григорьевну, в известном смысле, "коллегой" художника. Именно ей, неутомимой помощнице, самоотверженно делившей с ним горести, неудачи, заботы и тревоги, радостные и счастливые дни, Достоевский посвящает свой последний роман "Братья Карамазовы", свою исповедь. Посвящение одного из величайших шедевров мировой литературы Анне Григорьевне не только знак искренней любви и глубокого уважения Достоевского, но и признание ее несомненных заслуг перед русской литературой. И, кто знает, может быть, неустанные заботы, деятельная любовь жены даровали писателю те несколько лет жизни, которые нужны были ему для создания великого романа.
Из четырехлетнего заграничного путешествия Анна Григорьевна вернулась уже совсем другой, не юной, беспомощной и наивной девочкой, какой она была, а властной, не терпящей постороннего вмешательства и непрошеных чужих советов хозяйкой, женщиной, познавшей и тяжкое горе (смерть первенца-дочери Сони, несчастья, еще сильнее сблизившего супругов), и великое счастье жизни с Ф. М. Достоевским. Анна Григорьевна, подводя итоги заграничной жизни, с благодарностью вспоминает это суровое и прекрасное время: "Да будут благословенны те прекрасные годы, которые мне довелось прожить за границей, почти наедине с этим удивительным по своим высоким душевным качествам человеком!" Теперь она была хорошо подготовлена к жизни в Петербурге и твердо, методично стала ограждать мужа от неприятных, слишком угнетавших его житейских хлопот и бесконечных претензий родственников.
Заботы о детях и материальном достатке не заслонили главного в жизни Анны Григорьевны -- литературной работы Достоевского. Она с энтузиазмом, забывая о сне и отдыхе, стенографировала его романы и была их первой слушательницей и критиком, переписывала своим разборчивым, почти каллиграфическим почерком рукописи, читала корректуры, организовала книжный склад и торговлю книгами. А в редко выпадавшее свободное время перечитывала, вернее, читала впервые по-настоящему, те самые произведения, которые недавно стенографировала и корректировала: "Я всегда брала два-три тома произведений мужа с собою в моих путешествиях и уже читала их не как корректор (как приходилось читать при издании их), следящий за правильностью набора, а как простой (рядовой) читатель. И сколько наслаждения испытывала я при таком неспешном чтении, сколько нового, неожиданного оказывалось для меня в его романах. Чем дальше шла моя жизнь, чем больше пришлось мне испытать радости и печали на моем жизненном пути, тем глубже становились для меня произведения моего незабвенного мужа" {А. Г. Достоевская, Воспоминания. -- Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, ф. 93, III, I/I, л. 729.}.