Возросшая в последние годы жизни популярность Достоевского как писателя и публициста, слава, пришедшая к автору "Братьев Карамазовых" и "Пушкинской речи", наполняла гордостью сердце Анны Григорьевны. В успехе мужа, в признании читающей публикой его таланта она видела и частичку своего труда. Но у славы есть и оборотная сторона: суета, поклонники и поклонницы, осаждавшие писателя, бесконечные визиты и приглашения выступить с чтением произведений на литературных вечерах, отнимавшие много времени у Достоевского и невольно втягивавшие Анну Григорьевну в круг светских вечеров и знакомств, чего она всегда чуждалась, предпочитая любому обществу беседы с мужем и спокойный, налаженный семейный быт. Особенно пришлось почувствовать Анне Григорьевне тяжкое бремя быть женой известного человека в скорбные дни смерти и похорон Достоевского, когда ей казалось, что она не переживет его кончины. Анне Григорьевне хотелось безраздельно отдаться чувству горя, быть в эти минуты только среди родных и близких людей, ее раздражали бесконечные депутации, стандартно жестокие слова, обращенные к ней с напоминанием, "кого потеряла Россия".
Анна Григорьевна долгое время не решалась писать воспоминаний, так же как не желала публикации писем Достоевского к ней при жизни. "Я не литератор, -- говорила она журналисту К. Я. Эттингеру. -- Да и к тому же я боюсь, что это припишут моему тщеславию. Я и писем Федора Михайловича ко мне не считаю возможным опубликовать до моей смерти. А личного тщеславия у меня нет. На мою долю выпало столько любви и почитания со стороны людей ко мне, как вдове Достоевского, что желание славы для себя лично мне совершенно чуждо" {К. Э. <К. Я. Эттингер>, У вдовы Достоевского, -- "Биржевые ведомости", 1906, 30 января, No 9178.}.
Мало кому из современников писателя удалось постигнуть сокровенное, самую суть Достоевского-человека. В наиболее талантливых и интересных воспоминаниях (Н. Страхова, А. Сусловой, Всев. Соловьева, М. Александрова, О. Починковской) удивляет разительная несхожесть и противоречивость суждений. Невольно создавалось впечатление двойственности, неуловимости личности Достоевского.
Гениальный человек уходит из жизни, оставляя главное -- свои произведения, залечатлевшие мудрость, страстность и величие его духа. Но в чем-то, естественно, он всегда тайна. А современникам и потомкам остается, как великолепно сказал Достоевский о Пушкине, эту тайну разгадывать. И все же, к примеру, Пушкина мы воспринимаем цельнее и яснее, чем Достоевского. Четче вырисовывается и фигура другого титана -- Льва Толстого, хотя бы в грубых, приблизительных, но все же резких и зримых чертах. О Достоевском такого сказать нельзя; только, казалось бы, мелькнула тонко уловленная и знаменательная черта личности, что-то существенное проясняющая, -- и тут же заволокло ее, -- наплывает другая легенда и иное толкование, зачастую полярное намечавшемуся. Достоевский в освещении современников непостоянен, переменчив, многолик, порой он представляется личностью отталкивающей, вызывающей острую неприязнь. А одновременно, на страницах других воспоминаний о писателе, лучезарно сияет лицо идеалиста, романтика, праведника.
Какой же он, Достоевский, истинный? Что от его неповторимой натуры перешло непосредственно в творчество, переплавилось в создания могучей фантазии? Как связана личность Достоевского с подвигом художника? Каждый, кто прикоснулся к художественному миру и личной жизни Достоевского, не может не задавать себе подобных вопросов, задавала их себе и жена писателя.
Однако появление воспоминаний современников, нередко грубо искажавших облик Достоевского, часто вздорных и противоречащих действительным фактам, рисующих Достоевского преимущественно личностью фатальной, болезненно раздвоенной, угрюмым и мрачным страдальцем, явилось одной из главнейших причин, которая побудила Анну Григорьевну заняться непривычной и трудной для нее литературной работой с целью восстановить истину, рассказать о настоящем Достоевском. Удаться полностью такая, в целом почти непосильная для мемуариста, задача не могла. Известны слова Достоевского, сказанные им в порыве беспощадной откровенности: "А хуже всего, что натура моя подлая и слишком страстная, везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю жизнь за черту переходил" {Ф. М. Достоевский, Письма, т. II, М.-Л. 1930, стр. 29.}. О Достоевском, "за черту переступившем", Анна Григорьевна почти ничего не пишет, она не решается погружаться в глубины сложнейшей духовной и творческой жизни писателя. Достоевский, мыслитель и художник, пропускающий через свою душу и сердце, через свое сознание -- мучения и надежды, сомнения и отчаяние Раскольникова и Ивана Карамазова, Ставрогина и князя Мышкина, остался, в основном, за пределами воспоминаний. Мемуары Анны Григорьевны -- это всего лишь часть правды о Федоре Михайловиче Достоевском, но, что очень важно, -- именно правды.
Анна Григорьевна говорила писателю и критику А. А. Измайлову: "И эти письма, и мои воспоминания -- все это нужно для того, чтобы этого человека, наконец, увидели в настоящем свете. Воспоминания о нем нередко совершенно извращают его образ {А. А. Измайлов, У А. Г. Достоевской (к 35-летию со дня кончины Ф. М. Достоевского). -- "Биржевые ведомости", 1916, 28 января, No 15350.}. Полемичность мемуаров жены Достоевского порой подчеркивается автором специально: "Я часто недоумевала -- как могла создаться легенда об его будто бы угрюмом, мрачном характере, легенда, которую мне приходилось читать и слышать от знакомых".
Воспоминания создавались в 1911-1916 годы и потребовали от Анны Григорьевны огромного напряжения сил. Написаны они с необычной даже для такого жанра обстоятельностью. В истолковании и подаче самых разнообразных фактов из жизни Достоевского ясно чувствуется стремление автора к точности и объективности; только этим можно объяснить столь частое, подчеркнутое обращение мемуаристки к письмам и записным книжкам Достоевского, к воспоминаниям и письмам друзей писателя, высказываниям современников. Продуманность, полнота аргументации, простота и естественность -- подкупающие черты рассказа жены Достоевского, более всего желавшей представить читателям Ф. М. Достоевского со всеми его достоинствами и недостатками -- таким, каким он был "в своей семейной и частной жизни".
В повести "Кроткая", объясняя избранную "фантастическую" манеру повествования, Достоевский предлагает читателю вообразить стенографа, записывающего беспорядочный поток мыслей полуобезумевшего от горя мужа жены-самоубийцы. Сравнение, отчасти безусловно подсказанное личными непосредственными наблюдениями; рядом с Достоевским четырнадцать лет жил свой семейный стенограф, записывающий что-то о нем и сопровождавший увиденное и услышанное какими-то своими впечатлениями и оценками. Достоевский с большим любопытством разглядывал загадочные крючки и очень желал проникнуть в тайный смысл клинописи, имеющей самое прямое отношение к нему. "Мой дневник очень интересовал моего мужа, и он много раз говорил мне:
-- Дорого бы я дал, чтобы узнать, Анечка, что ты такое пишешь своими крючками: уж, наверно, ты меня бранишь?"