"Таинственные" стенографические дневники и записи бесед с мужем легли в основу воспоминаний. В предисловии к воспоминаниям Анна Григорьевна пишет, что в основном ее усилия были сосредоточены на "переводе" с языка стенографического на язык "общедоступный". Но это вовсе не механическая переделка, сводящаяся к перекомпоновке хаотического материала стенографических записей и стилистической правке. Анна Григорьевна берет из дневников чисто фактическую сторону и только то из давнишних впечатлений, что, по ее мнению, представляет наибольший интерес; она заново переосмысляет все, сопоставляя впечатления и эмоций юности с поздним опытом и знанием. Со временем горькое и тяжелое стушевывалось в памяти, заслоняясь светлым и радостным, а собственные чувства и переживания во многом казались автору мемуаров инфантильными и наивными, лишь в редких случаях достойными упоминания.
Сравнение расшифрованного "Дневника" за 1867 год и соответствующих ему по времени страниц воспоминаний позволяют судить о том, каким образом переделывались Анной Григорьевной записи непосредственные, по горячим следам. Дневник двадцатилетней девушки -- сумбурный, порой детски непосредственный; это запись происшествий и мыслей для себя, приватный и интимный документ, куда заносилось буквально все, беспорядочно и без цензуры разума. Но именно поэтому "Дневник" в чем-то и более достоверный мемуарный документ, в котором с особой остротой передан драматический накал жизни Достоевских в первый год их супружества. Совсем другое -- воспоминания умудренной опытом долгой и сложной жизни женщины, вполне осознающей свой долг перед памятью мужа и ответственность перед читающей публикой.
В воспоминания перенесена полностью всего одна пространная выписка из дневника 1867 года. Опущены многие эпизоды и детали, или не имеющие прямого отношения к Достоевскому, или дублирующие друг друга, в результате чего повествование значительно выиграло, избавившись от слишком частых в дневнике повторений и узко-личных, больше касающихся одной Анны Григорьевны, страниц. Но не одни только "мелочи" и сугубо личное устраняет Анна Григорьевна в воспоминаниях; не скрывая драматизма многих эпизодов жизни за границей, она все же их явно "смягчает"; от отчаяния и нервных потрясений, лихорадочной, безумной баден-баденской жизни, так захватывающе переданной в дневнике, в воспоминаниях сохранено немногое. Не упомянула она совсем и Аполлинарию Суслову, бурный роман с которой незадолго до встречи с Анной Григорьевной пережил Достоевский. Мягче и "идеальнее" обрисован в воспоминаниях и Федор Михайлович (в отличие от горячего, вспыльчивого, всегда неожиданного "Федички" "Дневника").
Анна Григорьевна нашла убедительный, почти нигде не впадающий в фальшь, тон объективного "летописного" рассказа. Мемуаристка предельно сдерживает свои субъективные симпатии и антипатии (последнее ей не всегда удается: например, нет-нет да и прорывается острая неприязнь к пасынку, правда, во многом им заслуженная); она старается не подчеркивать свою беспредельную любовь к Достоевскому. Однако иногда все-таки теряет чувство меры -- и доходит до экзальтации, моления; так, Анна Григорьевна в нервном, почти экстатическом возбуждении, говорила Толстому: "Мой дорогой муж, сказала я восторженно, представлял собою идеал человека! Все высшие нравственные и духовные качества, которые украшают человека, проявлялись в нем в самой высокой степени. Он был добр, великодушен, милосерд, справедлив, бескорыстен, деликатен, сострадателен -- как никто!" Но такие "срывы" довольно редки, и объясняются они чаще всего внутренней полемичностью воспоминаний. "Внимательнейшим образом следила она за всей литературой по Достоевскому и глубоко огорчалась, если встречала резкие характеристики Достоевского как человека!" {Н. Слонимский, Жена Достоевского. -- "Новые ведомости", Пг. 1918, 3 августа, No 127, вечерн. вып.} -- свидетельствует современник.
* * *
Федор Михайлович Достоевский -- такова главная тема воспоминаний; рассказ о Достоевском-семьянине, любящем муже, заботливом и нежном отце -- основной стержень книги; "он -- главное и почти исключительно лицо этих записок"; сама же Анна Григорьевна на втором плане, в тени, в роли скромного биографа-жены, благоговейно воскрешающая для других черты личности мужа. Даже повествуя о грустных днях лета 1868 года, омраченных смертью дочери-первенца Сони, Анна Григорьевна крайне сдержанно говорит о своих материнских чувствах и переживаниях. От ее дочери, Любови Федоровны, мы узнаем, как она тосковала, как часто покидала Веве и посещала могилу ребенка на женевском кладбище. Между тем в воспоминаниях Анна Григорьевна пишет больше не о своих страданиях, а о горе Достоевского и о том, как она "страшно боялась" за него тогда. Верная убеждению, что "нигде так ярко не выражается характер человека, как в обыденной жизни, в семье", Анна Григорьевна подробнейшим образом, стараясь не упустить ни одной сколь-либо значительной детали, рассказывает о своеобразных чертах характера, привычках, склонностях, странностях и страстях Достоевского -- "частного человека". Тщательно "реконструируется" ею быт, обстановка, распорядок дня писателя.
Один из наиболее любимых друзей писателя, А. Н. Майков, в своем прощальном слове сказал, что ни друзья, ни родственники не смогут ответить на вопрос: что такое Достоевский? "Спросите Анну Григорьевну о Федоре Михайловиче -- она скажет: "Ах, какой это был муж! Как он меня любил, как я его любила!" Друзья что скажут? Их ответы будут детальные, отрывочные, анекдотические, пожалуй, а никак уже не отвечающие на предъявленные вопросы. Словом, ответы не интересные <...> О великих людях, о великих писателях мне не особенно интересно знать, в каком доме они жили, какое платье носили, видеть вещи, им принадлежавшие; в старину, бывало, ценились табакерки, из которых они нюхали табак, шляпы, чернильницы, перья и т. д. Вся мелочная обстановка их жизни, это -- только краски, штрихи, подробности" {Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского, СПб. 1883, стр. 55 (раздел приложения).}.
Анне Григорьевне, наверное, было хорошо известно это весьма скептическое высказывание Майкова о мемуарах, рисующих быт великих людей, их жизнь в кругу семьи, но тем не менее она отважилась писать воспоминания в непритязательном "частном" плане. Однако "краски, штрихи, подробности", о которых с явным пренебрежением говорил Майков, сообщали рассказу Анны Григорьевны непреходящее значение и привлекательность.
Первостепенный интерес представляет то, что пишет Анна Григорьевна об эстетических идеалах и вкусах Достоевского, не ограничиваясь реестром имен (что одно уже само по себе важно), но бережно передавая оценки и переживания писателя. Рассказ мемуаристки о потрясении, испытанном Достоевским в Базеле, когда он впервые увидел подлинник знаменитой картины Ганса Гольбейна младшего "Мертвый Христос", не может не обратить внимание читателя. Известно, какое исключительное символическое значение имеет картина Гольбейна в "Идиоте", как важна она для понимания главной мысли романа.
Бурная столичная жизнь Петербурга и тихий, провинциальный быт Старой Руссы, описанные мемуаристкой, сменяются живыми броскими зарисовками Западной Европы в канун франко-прусской войны и Парижской коммуны: перед читателями возникают картины политической жизни и нравов Германии, Австро-Венгрии, Швейцарии, Италии. Но, пожалуй, больше всего и интересней в "заграничной" части воспоминаний рассказывается о столь увлекавшем Достоевского великом искусстве старой Европы, ее художниках, композиторах, зодчих.