Фед<ор> Мих<айлович> с особенным чувством припоминал слова Лешеньки, сказанные им накануне его смерти: "Наш папа добий, он мне гостинцу дал".
Не любил, когда его спрашивали, как его здоровье, всегда сердился. Часто говорил: говорят про меня, что я угрюм и сердит, а они не знают того, что мне дышать нечем, что у меня воздуху не хватает, что я задыхаюсь. Я дышу как бы через платок.
Вы на меня сердитесь.
Когда?? спрашивал он удивленным тоном. [Когда я заваривала чай, он говорил мне]: "Ах, [как я несчастен]" таким милым тоном отчаяния, что я принималась его еще больше [целовать].
Когда мы поздно ложились, то он торопил: ложитесь скорей, когда же я буду заниматься? Теперь 11, два часа мне для приготовления, два на работу, и я просплю не более 7 час<ов>.
Когда дети ложились спать, то кто-нибудь из них кричал: папа, Богородицу читать! Он приходил и читал над ребенк<ом> Б<огородицу> и затем говорил несколько ласковых слов, целовал в лоб или в губы и уходил, говоря: ну, спите, спите.
Любил икру, швейцарс<кий> сыр, семгу, колбасу, а иногда балык; любил иногда ветчину и свежие горячие колбасы. Всегда покупал на углу Владим<ирского> и Невского закуски и гостинцы и непременно заезжал к Филип<п>ову за калачом или за булкой к обеду, а иногда привозил детям баранков. Булку клал в карманы шубы, и иногда было очень трудно ее вытащить. Чай любил черный в 2 р. 40 и всегда его покупал у Орловского, против Гостиного Двора. Любил тульские пряники. Чтоб меня порадовать, приносил иногда мне копченого сига, а неза долго до своей смерти, недели за три принес миног.
Я требую от Лили цвета лица.
Таков ли я был расцветая. Отцветая, ты лучше, чем когда ты расцветал.
И я тоже сирота.