Федя5 родился 16 июля: Ф<едор> М<ихайлович> говорил, что дал себе слово, если Федя родился бы 15-го ночью, назвать его Владимиром.
Пред рождением Леши 6 мы не знали, как назвать его; я хотела назвать Иваном, а Ф<едор> М<ихайлович> Степаном, в честь родоначальника рода Достоевских7.
Первым вопросом, когда он приходил пить кофе, был: "Где дети?"
Про Федю несколько раз говорил: "Если Федя умрет, я застрелюсь". Называл его, когда поднимал ночью: "У, батюшка! Какой ты тяжелый! Ишь, разоспался!". А если тот начинал говорить во сне, то Ф<едор> М<ихайлович> мигом приходил и говорил: "Ну, знаю, знаю, ишь разговорился". Иногда Федя, сидя [на горшке], начинал читать вслух Богородицу и читал ее до конца. Ф<едор> М<ихайлович> очень этому смеялся. Когда же Федя долго [не писал], то Ф<едор> М<ихайлович> говорил: "Ах, Федя, Федя!"
Обещал Феде свою щетку. "Я себе куплю новую, а эту подарю тебе, а ты чисти свое платье". Федор Мих<айлович> ужасно был чистоплотен, чистил платье, когда его надевал, потом чистил, когда снимал его пред тем как повесить в шкаф.
Купил папиросы, которые набивал сам, смешивая два сорта. Саатчи и Мангуби Дивес средний и Лаферм. X U фунта 80 коп. После поездки в Москву на Пушкинское торжество он бросил папиросы и курил сигары, уверяя, что гораздо меньше теперь кашляет. Сигары были хорошие, дорогие, 25 штук 6 руб. и дороже. В Москве Лентовский 8 потчевал его сторублевой сотня, т. е. в один рубль.
Когда куда уезжал, то последнюю ночь был очень занят, именно разбирал бумаги, откладывал их в разные пачки, которые надписывал: "текущие", "неважные" и т. д. и очень заботился о том, куда положить свою рукопись; вообще же успокаивался лишь тогда, когда укладывал свой маленький чемодан. А в чемодан укладывал след<ующее>: ночная и дневн<ая> рубашка, чулки и платки, свои галстуки и перчатки, туфли, пепельницу, свои портсигары (в них ножницы и ножик), щетку, газеты. А в нижнем этаже всегда укладывал свои папиросы в жестян<ом> ящичке, свой эмский стакан и разные мелочи, подарки, которые привозил нам из-за границы.
Летом 1881 в ночь с 9 на 10 июля видела во сне, что у Федор<а> Михайловича) вдруг поседела голова. Я ему говорю: "Федя, посмотри, как ты поседел?" Он отвечает: "Неужели ты только теперь заметила, я давно поседел".
Еще раньше в Петерб<урге> видела, что он мертвый лежит на столе и покрыт золотою парчой; вдруг свеча падает и парча загорается, и я вижу, что огонь быстро пробирается и достигает бороды. Я понимаю, что загорается борода, с нею и все лицо, хочу кричать о помощи, но голосу нет и я в ужасе просыпаюсь.
Еще прежде на первой неделе, именно со вторника на среду после поездки к Вагнеру9, видела, что он сидит или лежит и вдруг подымается, вероятно, из гроба, но с таким странным лицом, что я закричала и долго продолжала кричать, пока не разбудила меня мама. Проснувшись, я спрашивала себя, чего же я испугалась и какое у него было лицо. Лиля, лежавшая рядом, как это ни странно, не слыхала моего отчаянного крика. Проснувшись на разговор, она стала спрашивать и, узнав, что я видела папу во сне, сказала, что она его тоже представляет, и что у него теперь печальное и темное лицо. Тут я разом поняла, что у папы было именно печальное и темное лицо.