Воплощенной укоризною
Либерал-идеалист, --
Страхов заключает: "Эти верхогляды, жившие зря, люди беспутного житья, неспособные ни к какому реальному усилию, немощные и унылые, считали себя, однако же, в праве осыпать укоризнами свое отечество, для которого они были чужие. Так как они были честны мыслью и чисты сердцем <...> то они думали, что могут не только обличить грязь и нечистоту отдельных лиц, но даже поставить себя выше всей своей отчизны и служить для нее "воплощенной укоризною" (там же, стр. 170--171). {"Медвежью охоту" и "Сашу" Некрасова следует учесть в кругу других литературных источников, использованных Достоевским при разработке образа Степана Трофимовича Верховенского. Достоевский цитирует приведенные выше строки Некрасова о "либерале-идеалисте" в первой главе романа "Бесы", уже непосредственно отнеся их к Степану Трофимовичу. Несомненно, что именно рецензия Страхова вновь обратила внимание Достоевского на эти произведения Некрасова.} Свои размышления о герое поэмы "Саша" Страхов заканчивает следующим образом: "Таковы были люди, которых породило у нас чистое западничество, которых оно отрывало от всякого дела и от понимания России. {Ср. у Достоевского: "Просмотрел совсем русскую жизнь" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 65). Непонимание России и русского народа, по замыслу Достоевского, -- характерная черта "западников", представленных в "Бесах" С Т. Верховенскнм и Кармазиновым. Достоевский заимствует у Страхова и само понятие "чистый" западник, применив его к Степану Трофимовичу (см.: там же, стр. 65.)} Это было очень печальное явление; страдания их были следствием того фальшивого положения, в котором они находились и из которого выйти они не могли, так как у них недоставало ума, чтобы понять это положение, и сердца, чтобы вырваться из него инстинктивным усилием. Не будем судить их строго, но не будем и принимать болезненное явление за что-то хорошее. Если они прошли, эти либералы-идеалисты, то можно этому только порадоваться" (см.: там же, стр. 172).
По поводу характеристики Грановского в "Медвежьей охоте" Страхов пишет: "Повторяем, Грановский есть наилучший тип чистого западничества. Европейничанье, хотя и произвело на него свое неизбежное вредное влияние, но является в самом выгодном свете; отсюда понятно, почему так высоко ценят Грановского наши европофилы" (см.: там же, стр. 173). {Позднее в "Дневнике писателя" за 1876 г. Достоевский несколько иначе, чем Страхов, отзывается о личности и деятельности Грановского, разъясняя попутно свое отношение к созданному им образу: "Грановский был самый чистейший из тогдашних людей; это было нечто безупречное и прекрасное. Идеалист сороковых годов в высшем смысле, и, бесспорно, он имел свой собственный, особенный и чрезвычайно оригинальный оттенок в ряду тогдашних передовых людей наших, известного закала. Это был один из самых честнейших наших Степанов Трофимовичей (тип идеалиста сороковых годов, выведенный мною в романе "Бесы" и который наши критики находили правильным. Ведь я люблю Степана Трофимовича и глубоко уважаю его) -- и, может быть, без малейшей комической черты, довольно свойственной этому типу" ( ДП, 1876, июль и август, гл. II, § 1, "Идеалисты-циники").}
Для Страхова, и это существенно, современный нигилизм -- порождение и неизбежное следствие западничества, хотя "чистые" западники и стремятся всеми силами отмежеваться от своих "нечистых" последователей. Современные западники, пишет Страхов, "стали отстаивать свою исходную точку -- поклонение и подражание Западу и вместе отрицать все последствия, порожденные в нашем умственном мире этим поклонением". На примере отношения демократического журнала "Дело" (Страхов именует его журналом "настоящих нынешних западников") к Грановскому критик приходит к выводу, что современные нигилисты отрицают заслуги своих "отцов" -- западников 1840-х годов. "Итак, -- пишет он, -- истые современные западники уже не сочувствуют Грановскому. Они, естественно, предпочитают ему Белинского и других, которые повели дальше то же самое дело <...>.-- После Белинских, Добролюбовых, Писаревых напрасно нас убеждать, что можно до сих пор стоять на той точке чистого западничества, на которой стоял Грановский. У Грановского теперь не может быть последователей -- и если все партии его более или менее хвалили, то в настоящую минуту, как мы видели, он одинаково чужд для всех партий" (см.: там же, стр. 165, 174). {Как интересную и важную для понимания той идейной атмосферы, в которой создавались "Бесы", параллель к оценке Грановского Страховым и Достоевским можно привести отзыв о нем М. А. Бакунина в письме к Н. Н. Огареву от 23 ноября 1869 г.: "Он (Грановский) жил и умер в доктрине и в сантиментально-гуманистической фикции. Он любил гуманность, но не живых людей <...> Вечные хлопоты о себе, о своем счастье, о своем несчастье, о своей красоте, о своем достоинстве, о своем положении и о своем призвании. Когда же ему было думать о живом, страждущем, попранном человечестве? Какая огромная разница, какая пропасть между ним и нашим русским Дидеротом -- нашим неумытым реалистом по темпераменту и по натуре -- Виссарионом Белинским! Этот весь отдавался предмету -- Грановский принимал предмет на себя, делал его своим украшением, своею изящною позою, а если предмет в нем не укладывался, урезывал его или совсем отбрасывал от себя" (см.: Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и И. П. Огареву. СПб., 1906, стр. 349--350).}
Высказанные Страховым мысли о преемственной связи между западничеством и нигилизмом, об истоках современного нигилизма, являющегося, по мнению критика, закономерным и крайним развитием западничества, в определенной мере созвучны идейно-философской концепции романа.
В февральских записях 1870 г. Достоевский последовательно разрабатывает планы задуманного им политического памфлета против нечаевщины. "Нечаевский" мотив -- убийство Шапошникова (Шатова) кружком нигилистов -- постепенно обрастает в это время кровью и плотью. Политическая и любовная, нравственно-психологическая липни фабулы конкретизируются; испытываются разные способы установления связи между иимн, уточняются характеристики персонажей и мотивы их поступков.
Главные герои многообразных февральских планов и набросков -- Грановский (будущий С. Т. Верховенский), его сын (или племянник) Студент (впоследствии Петр Верховенский; в записях он часто именуется по фамилии своего прототипа Нечаевым), Княгиня (Варвара Петровна Ставрогина), Князь (Ставрогин), Шапошников (Шатов), Воспитанница (Дарья Павловна), Красавица (Лиза Тушина). Несколько позднее, но тоже в феврале появляются Великий писатель (Кармазинов), капитан Картузов (Лебядкин), Хроникер.
Основные сюжетные схемы первоначальных планов таковы. К отцу (или дяде), либералу-идеалисту 1840-х годов, живущему в доме своего старинного друга Княгини, приезжает Студент-нигилист, который быстро завоевывает влияние в светском обществе и в то же время тайно организует кружок нигилистов, занимающийся подрывной деятельностью. Об этом узнает Шапошников (Шатов); он собирается донести на нигилистов.
Политическая интрига (убийство Шатова) переплетается с любовной. Князь обесчестил и бросил Воспитанницу, сестру (или невесту) Шатова. Князь и Шатов ненавидят друг друга. Эту вражду ловко использует в своих провокационных целях Студент, чтобы, убив Шатова, грозящего нигилистам разоблачением, свалить вину на Князя. Побочная любовная линия -- Князь, Красавица и Студент. Взбалмошная и капризная Красавица, невеста Князя, увлекается Студентом. В различных вариантах остается устойчивым мотив пощечины Шатова Князю или Князя Шатову.