О Нечаеве на процессе говорилось, естественно, очень много. За исключением Енишерлова, у которого были личные серьезные основания ненавидеть Нечаева, {Н. Пирумова приводит место из воспоминаний Г. Енишерлова, объясняющее мотивы, по которым тот ненавидел Нечаева (см.: Прометей, т. 5, стр. 180).} подсудимые отзывались о нем с уважением, хотя и не без горечи. Даже более остальных разочаровавшийся в Нечаеве Кузнецов показывал, что Нечаев "о положении народа... говорил с страшным энтузиазмом, и видно было, что во всяком его слове была искренняя любовь" (ПВ, 1871, 2 июля, No 156). Ему вторили Николаев, Прыжов, {"Я прожил 40 лет, встречался со многими литераторами, учеными, вообще с людьми, известными своею деятельностью, но такой энергии, как у Нечаева, я никогда не встречал и не могу представить себе" (ПВ, 1871, 10 июля, No 163).} Рипман {"Нечаев показался ему в высшей степени сильным, энергическим человеком, обладающим большим даром убеждения. <...> Подсудимый совершенно верил Нечаеву, как вообще верил в таких людей, которые задаются хорошими целями" (ПВ, 1871, 21 июля, No 172).} и другие. Особенно восторженно говорил о Нечаеве Успенский: "Нечаев обладал страшной энергией и производил большое влияние на лиц, знавших его. Он был верен своей цели, очень предан своему делу и личной вражды ни к кому не имел" (ПВ, 1871, 4 июля, No 158). "Что касается нравственных его качеств, то он производил впечатление человека полнейшей преданности делу и той идее, которой он служил. Сведениями он обладал громадными и умел чрезвычайно ловко пользоваться своими знаниями. Поэтому мы относились к нему с полнейшим доверием" (там же, 10 июля, No 163). Личность Нечаева заинтересовала и адвокатов; их речи, особенно речь В. Д. Спасовича, имевшая огромный резонанс и успех, дают любопытные и глубокие "психологические" этюды о Нечаеве. Спасович представил Нечаева личностью демонической, человеком легендарным. "Хотя Нечаев -- лицо весьма недавно здесь бывшее, однако он походит на сказочного героя. <...> Он возымел еще в январе 1869 г. мысль гениальную, он задумал (живой человек) создать самому для себя легенду, сделаться мучеником и прослыть таковым на всю землю русскую <...> вранье явилось в нем, по всей вероятности, потому, что в плане его действий была ложь как средство для достижения известной цели; но известно, что такое средство весьма опасно действует на характер. Оно до такой степени входит в плоть и кровь лжеца, что сей последний незаметно привыкает употреблять ее потом без всякой нужды, просто из любви к искусству. <...> Этот страшный, роковой человек всюду, где он ни останавливался, приносил заразу, смерть, аресты, уничтожение. Есть легенда, изображающая поветрие в виде женщины с кровавым платком. Где она появится, там люди мрут тысячами. Мне кажется, Нечаев совершенно походит на это сказочное олицетворение моровой язвы" (см.: Спасович, стр. 141--153). Соколовский (защитник Дементьевой) утверждал, что Нечаев "ничтожная на самом деле личность". Полемизируя со Спасовичем, он говорил: "Я готов до некоторой степени согласиться с г. Спасовичем, что Нечаев это Хлестаков, но не могу согласиться, что это Протей, что это дьявол. Я просто вижу в нем человека с болезненным самолюбием" ( ПВ, 1871, 15 июля, No 167). Достоевский, создавая образ Петра Верховенского, прототипом которого послужил Нечаев, избежал крайностей в оценках Нечаева, характерных для Спасовича и Соколовского: его "политический честолюбец" щедро наделен хлестаковскими чертами, энергией, самолюбием, но этим его суть не исчерпывается. В несколько неожиданном свете является он в главе "Иван-Царевич". В нем проступают дьявольские черты, ощутимое тяготение к красоте, поэзии, легенде. Вообще в облике Верховенского ощутимы некоторая двойственность и загадочность, неизбежно влекущие за собой недосказанность. Можно с уверенностью сказать, что эта двойственность родилась под влиянием материалов процесса. Перемена в отношении Достоевского к своему герою нашла особенно яркое отражение в набросках к роману: "Необыкновенный по уму человек, но легкомыслие, беспрерывные промахи даже в том, что бы он мог знать. Обидчивость и невыдержанность характера. Если б он был с литературным талантом, то был бы не ниже никого из наших великих критиков-руководителей начала шестидесятых годов. Он писал бы, конечно, другое, чем они, но эффект произвел бы тот же самый. <...> Он и теперь действует за границей и говорит обаятельно. Он понял, например, что Кириллову ужасно трудно застрелить себя и что он верует, пожалуй, "пуще попа".
Он очень остроумно развивал свой план Ставр<огину> и умно смотрел на Россию. Только странно всё это: он ведь серьезно думал, что в мае начнется, а в октябре кончится. Как же это назвать? Отвлеченным умом? Умом без почвы и без связей -- без нации и без необходимого дела? Пусть потрудятся сами читатели" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 303). Правда, уже после завершения "Бесов" суд над Нечаевым и его последнее слово разочаровали Достоевского, не увидевшего в нем лица, соответствовавшего совершенному злодейству: "Можно прожить подле факта тридцать лет, считать его за самую обыкновенную вещь, за решенную вещь, знать его (действительно), рассуждать, писать об нем и вдруг после тридцати лет посмотреть на него как на неожиданное явление. Так в последнее время удивил меня процесс Нечаева. Вот уж, кажется, следил за делом, ведь даже писал о нем и вдруг -- удивился. Никогда я не мог представить себе, чтобы это было так несложно, так однолинейно глупо. Нет, признаюсь, я до самого последнего момента думал, что все-таки есть что-нибудь между строчками, и вдруг -- какая казенщина! Какая гимназия. Ничего не мог я себе представить неожиданнее. Какие восклицания, какой маленький-маленький гимназистик. Да здравствует Земский собор, долой деспотизм! Да неужели же он ничего не мог умнее придумать в своем положении" (см.: наст. изд., т. XX).
Однако в то время, когда Достоевским создавались вторая и третья части "Бесов", он внимательнейшим образом читал отчеты о процессе, додумывая то, что могло скрываться "между строчками", и Нечаев менее всего представлялся ему "маленьким-маленьким гимназистиком". Судебная хроника помогла ему дорисовать облик Верховенского, охарактеризовав тактику "главного беса" и отношение его к товарищам по кружку.
Очевидно, Достоевский обратил внимание на показания Г. Енишерлова, подчеркнувшего цинизм взглядов Нечаева не только на людей, принадлежащих к миру, осужденному на разрушение, но и к студенчеству, недовольство которого он стремился использовать в своих целях. "Я находил всегда Нечаева в озлобленном и скептическом настроении человека, -- показывал Енишерлов, -- которому не удалось предпринятое дело, который не услышал сочувственного отклика. По его выражению, русское общество состоит из холопов, в которых не вспыхнет революционная искра, как бы ее ни раздували. Из этого общества студенческая среда наиболее благоприятна революционной пропаганде; но и в ней пропаганда тогда только будет иметь успех, когда скроется на первых порах под каким-нибудь лично студенческим делом" (ПВ, 1871, 9 июля, No 162). Достоевский в "Бесах" развивает эту нечаевскую мысль, утрирует ее, представляя жизненным кредо Верховенского: "Неужели вы до сих пор не понимали, Кириллов, с вашим умом, что все одни и те же, что нет ни лучше, ни хуже, а только умнее и глупее; и что если все подлецы (что, впрочем, вздор), то, стало быть, и не должно быть неподлеца!" (см.: наст. изд., т. X, стр. 468). В деятельности Нечаева бросается в глаза одна черта, вызывавшая недоумение у его последователей. "Нечаев явился к нам в качестве агента Женевского общества, и те бланки и прокламации, которые он принес, заставляли нас думать, что он действительно лицо доверенное, и приход его ко мне в качестве ревизора от Женевского комитета еще более меня в этом убедил. Всё это заставляло думать, что дело происходит в громадных размерах, между тем как тут был обман, автором которого был Нечаев, а обманутыми были мы", -- говорил на суде ближайший помощник Нечаева Успенский (ПВ, 1871, 4 июля, No 158). И хотя Успенский пытается представить Нечаева и его поступки в лучшем, благородном свете, достигает он как раз обратного результата. "Нечаеву в погоне за своей целью, -- говорил Успенский, -- в его безустанной работе некогда было заниматься какими бы то ни было личными отношениями к кому бы то ни было. Правила революционера, которыми Нечаев был проникнут до мозга костей, положительно запрещали всякую личную месть, хотя бы она была и полезна для общества. {Петр Верховенский расправляется с Шатовым не только потому, что надеется таким образом склеить пятерки, но и по личным мотивам, мстя за старое оскорбление.} Наконец, смею думать, Нечаев был настолько человек, что никогда не решился бы пожертвовать человеческою жизнью из-за личного неудовольствия. Во всяком случае я не замечал в нем никакой вражды" (там же, 16 июля, No 168). Буквальное следование "правилам революционера", пренебрежение ко всему "личному" были характерны для Нечаева, в системе которого остро дают о себе знать догматизм и диктаторско-генеральское отношение главы к подчиненным членам организации. "Этими товарищами, -- топко заметил Спасович, -- он мог руководить своими словами, личным своим авторитетом; по этого было ему мало: он привык командовать и не мог терпеть рассуждений. И вот для достижения этой цели, для усиления своей власти он созидал и ставил за своими плечами целый ряд призраков. <...> Нечаев был человек, который предпочитал спокойно властвовать и командовать, нежели рассуждать. Привычка генеральствовать как будто была врождена ему, та привычка, в которой он обвинял всех тех, которые его расспрашивали об обществе" (см.: Спасович, стр. 152, 165). Узость и однолинейность тактики Нечаева Достоевский прямо переносит в роман; характерно резюме Хроникера по поводу тактики Верховенского: "Петр Степанович несомненно был виноват пред ними: всё бы могло обойтись гораздо согласнее и легче, если б он позаботился хоть на капельку скрасить действительность. Вместо того чтобы представить факт в приличном свете, чем-нибудь римско-гражданским или вроде того, он только выставил грубый страх и угрозу собственной шкуре, что было уже просто невежливо. Конечно, во всем борьба за существование, и другого принципа нет, это всем известно, но ведь все-таки..." (см.: наст. изд., т. X, стр. 421). На процессе приглушенно прозвучал один мотив (точнее, подозрение), который Достоевский не преминул развить в "Бесах". В уже цитированном показании Г. Енишерлов писал, что Нечаев скомпрометировал многих студентов, "втолкнув вполне умышленно в казематы сотни людей, если чем-либо виноватых, то единственно своею доверчивостью и благодушием", и достаточно прозрачно намекнул на возможные связи Нечаева с III Отделением (ПВ, 1871, 9 июля, No 162). Предположение Енишерлова заинтересовало Спасовича: "Читались показания студента Енишерлова, который дошел до того, что подозревал, не был ли Нечаев сыщиком. Я далек от этой мысли, но должен сказать, что если бы сыщик с известною целью задался планом как можно более изловить людей, готовых к революции, то он действительно не мог искуснее взяться за это дело, нежели Нечаев" (см.: Спасович, стр. 153). {Показание Енишерлова отражено в брошюре "Альянс...": "Енишерлов заявил даже, что он начал смотреть на Нечаева, как на правительственного агента" (см.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18, стр. 405). Ф. Энгельс в письме Т. Куно приходит к тому же выводу, что и Спасович: "Нечаев <...> либо русский агент-провокатор, либо, во всяком Случае, действовал как таковой..." (см.: там же, т. 33, стр. 332). Даже Бакунин заподозрил на мгновение Нечаева в провокаторстве.} "Шпионом" называет Петра Верховенского Шатов. О доносе и возможных доносчиках нервно дебатируют на первом собрании "у наших". Наконец, между Ставрогиным и Петром Верховенским происходит весьма характерный разговор на ту же тему: "А слушайте, Верховенский, вы не из высшей полиции, а?
-- Да ведь кто держит в уме такие вопросы, тот их не выговаривает.
-- Понимаю, да ведь мы у себя.
-- Нет, покамест не из высшей полиции" (см.: наст. изд., т. X, Стр. 300).
Достоевский развил по-своему и другой мотив, часто звучавший на процессе и неразрывно связанный с высказанным предположением о Нечаеве как о сыщике: речь идет о внедрявшемся Нечаевым принципе взаимного шпионажа одного члена общества за другим. Об этом на суде говорил ф. Ф. Рппман: "Вскоре после того как мы дали согласие, Нечаев начал запугивать нас, если можно так выразиться, властью и силою комитета, о котором он говорил, что будто он существует и заведует нами. Так один раз Нечаев пришел к нам и сказал, что сделалось комитету известно, что будто кто-то из нас проговорился о существовании тайного общества. Мы не понимали, каким образом могло это случиться. Он сказал: "Вы не надейтесь, что вы можете притворяться и что комитет не узнает истины: у комитета есть полиция, которая очень зорко следит за каждым членом". При этом он прибавил, что если кто из членов как-нибудь проговорится или изменит своему слову и будет поступать вопреки распоряжениям тех, кто стоит выше нашего кружка, то комитет будет мстить за это" (ПВ, 1871, 21 июля, No 172). У Петра Верховенского также на каждого члена "пятерки" заведено дело; создан штат подкупленных агентов вроде Агафьи, служанки Липутина. Необходимость шпионства, которым на практике пользуется Верховенский, обоснована у Шигалева: "У него хорошо в тетради <...> у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом" (см.: наст. изд., т. X, стр. 322).
На провозглашенный Нечаевым принцип крови, скрепляющий организацию (на нем специально останавливался Спасович {"Что касается до укрепления дела кровью, то я вполне понимаю это изречение Нечаева. Союз был скреплен, но только между четырьмя убийцами, связавшимися друг с другом <...> но эта кровь не скрепила организации. Великие и благородные дела, совершаемые во имя блага народа, никогда не цементируются невинною, напрасно пролитою кровью" (Спасович, стр. 172).}), опирается Верховенский, чью потаенную мысль излагает Ставрогин: "Всё это чиновничество и сентиментальность -- всё это клейстер хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пятого, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их всех пролитою кровью, как одним узлом, свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и отчетов спрашивать" (см.: наст. изд., т. X, стр. 299).
Отразились в романе даже совсем "частные" факты, имеющие отношение к Нечаеву, как например пренебрежительная и развязная манера поведения. И. Н. Лихутин (имя которого созвучно имени Липутина в романе) показал, что на одном собрании кружка "Нечаев заснул, сидя в кресле, и его пришлось расталкивать..." (ПВ, 1871, 18 августа, No 196). Верховенский ведет себя среди "наших" крайне небрежно, фамильярно: сидит развалившись в кресле, пьет коньяк и, попросив ножницы, стрижет "свои длинные и нечистые ногти" (см.: наст. изд., т. X, стр. 311).