Об убийстве, совершенном 21 ноября 1869 г., первое сообщение появилось 27 ноября (МВед, 1869, No 258): "Нам сообщают, что вчера, 25-го ноября, два крестьянина, проходя в отдаленном месте сада Петровской Академии, около входа в грот заметили валяющиеся шапку, башлык и дубину; от грота кровавые следы прямо вели к пруду, где подо льдом виднелось тело убитого, опоясанное черным ремнем и в башлыке. <...> Тут же найдены два связанные веревками кирпича и еще конец веревки". 29 ноября газета сообщила имя сбитого и некоторые новые штрихи преступления: "Убитый оказался слушателем Петровской Академии, по имени Иван Иванович Иванов. <...> Деньги и часы, бывшие при покойном, найдены в целости; валявшиеся же шапка и башлык оказались чужими. Ноги покойного связаны башлыком, как говорят, взятым им у одного из слушателей Академии, М-ва; шея обмотана шарфом, в край которого завернут кирпич; лоб прошибен, как должно думать, острым орудием" (там же, No 260). Некоторыми деталями из этих корреспонденции Достоевский воспользовался, создавая сцену убийства Шатова. Запомнилась ему оставленная убийцами шапка (картуз Шатова в "Бесах").
В дальнейшем, в корреспонденциях от 5 и 9 декабря, "Московские ведомости" возвратились к таинственному убийству, не называя имен преступников (там же, NoNo 265 и 267). Правда, 20 декабря имя Нечаева появилось на страницах газеты (там же, No 277): о нем сообщалось как о главаре студенческих беспорядков в Петербурге, ныне якобы перенесшем свою деятельность в Москву. Излагалось содержание двух прокламаций: "В прошлом августе здесь (в Петербурге) появилась из Женевы прокламация на русском языке под заглавием "Начало революции". В ней предписывается всем эмигрантам немедленно прибыть в Россию. Лишь некоторым почетным эмигрантам, Бакунину, Герцену и пр., дозволялось быть, где они пожелают. Осенью явилась вторая прокламация, о которой... извещали в иностранных газетах и в которой обозначены враги революции в России, подлежащие истреблению" (там же).
Но студенческие волнения и Нечаев еще не ставились Катковым в это время в связь с убийством Иванова. Лишь 25 декабря газета назвала Нечаева как убийцу Иванова и призвала "разделаться... с этою мерзостью" (там же, No 281). {Отголоском этой и других статей газеты Каткова было письмо А. Н. Майкова Достоевскому от 25 февраля 1870 г.: "Ведь тут уже не мнение политическое, тут уголовное дело, -- неужели новая нравственность с этих подпольных заговорщиков снимает даже кровь и дозволяет все средства! Это ужасно" (см.: Д, Письма, т. II, стр. 476).} В последних номерах за 1869 г. (там же, 30 и 31 декабря, NoNo 282, 283) и в первых за 1870 г. (там же, 3 января, No 2) много сообщалось о "поимке" Нечаева, а затем слухи опровергались. 1 января 1870 г. "Московские ведомости" привели со ссылкой на "Судебный вестник" слух о "каком-то сумасбродном заговоре с прокламациями" и о Иванове, который "погиб как желавший донести о преступном замысле". 3 января газета перепечатала из "Голоса" биографические данные о Нечаеве. 4 января "Московские ведомости", подводя в передовой статье итоги минувшего года, много места уделили студенческим беспорядкам, выяснившим, по мнению газеты, опасность и масштабы революционного зла (там же, 1870, No 3). 6 января Катков в большой передовой статье прокомментировал корреспонденции заграничных газет, подробно освещавших последние студенческие беспорядки в России. Главное место в передовой было отведено Бакунину, к которому перешел "скипетр русской революционной партии" от издателей "Колокола" (о них "уже не говорят"). Катков цитировал "Allgemeine Zeitung", писавшую о Бакунине как об "основателе и руководителе этого заговора", поставившего целью "уничтожение всякого государственного начала, отвержение всякой личной собственности и воцарение коммунизма". Катков привел тенденциозную биографию-характеристику Бакунина, вкрапляя в нее ядовитые личные "воспоминания", и подробно изложил содержание прокламации Бакунина "Несколько слов к молодым братьям в России". Эта часть статьи представляет наибольший интерес для понимания истоков памфлетных выпадов Достоевского в "Бесах". "Всеразрушительный дух", излагал Катков содержание прокламации Бакунина, -- это священный недуг, и если бы "молодые Статья" выздоровели от этою недуга, то они "стали бы скотами" <...>. "Где, -- цитировал Катков, -- источник того дико-разрушительного и холодно-страстною воодушевления, от которого цепенеет ум и останавливается кровь в жилах ваших противников? <...> Уничтожение всякого государства: вот его хочет наша революция". "Всякое государство, -- продолжал он, излагая Бакунина, -- как бы либеральны и демократичны ни были его формы, ложится подавляющим камнем на жизнь народа". Не нужно ни преобразований, ни даже революций, имеющих какой-нибудь смысл. Требуется, напротив, только "дико-разрушительное воодушевление" (там же, 1870, No 4). Упоминался в статье и Стенька Разин, "которого Бакунин выставлял в образец для своей молодой братьи".
Л. П. Гроссман в 1920-х годах развил и в дальнейшем упорно отстаивал гипотезу, согласно которой Бакунин послужил прототипом главного героя "Бесов". В. П. Полонский тогда же противопоставил тезисам Гроссмана целый ряд убедительных контраргументов, которые были поддержаны В. Л. Комаровичем. {См.: Спор о Бакунине и Достоевском; В. Л. Комарович. "Бесы" Достоевского и Бакунин. "Былое", 1924, No 27--28, стр. 28--49.} В цепи доказательств, приводимых Гроссманом, {Дневник А. Г. Достоевской документально опровергает одно из них: Достоевский не слышал речи Бакунина на конгрессе Лиги мира и свободы, состоявшемся в Женеве в 1867 г. (ЛН, т. 86, стр. 162).} немаловажное место занимает и статья Каткова в "Московских ведомостях" от 6 января 1870 г. Достоевский несомненно обратил внимание на эту статью и, тенденциозно-памфлетно излагая в "Бесах" пропагандистскую литературу 1860-х годов, уделил место прокламации "Несколько слов к молодым братьям в России", как и некоторым другим статьям и речам Бакунина и Огарева.
Так, Достоевский пародирует в романе речь Бакунина на конгрессе "Лиги мира и свободы" в Женеве (1867 г., сентябрь), говорившего с обычным для него "антигосударственным" пафосом: "Кабе, Луи Блан, фурьеристы, сен-симонисты -- все были одержимы страстью выдумывать и устраивать будущее, все были более или менее государственники" (М. А. Бакунин. Избранные сочинения, т. III. Пгр.--М., 1920, стр. 138). Пародийное осмысление слов Бакунина содержится во "вступительном слове" Шигалева: "Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия -- всё это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого" (см.: наст. изд.. т. X, стр. 311). В словах "хромого учителя": "Нам известно, что на наше прекрасное отечество обращен таинственный index, как на страну, наиболее способную к исполнению великой задачи" {С приведенными словами учителя перекликаются следующие заметки из записных тетрадей: "составившееся где-нибудь в Швейцарии ложное понятие о состоянии России (о готовности ее к бунту, восстанию и проч.)" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 276).} -- можно видеть отражение надежд Бакунина на возможность в России новой пугачевщины. Отмечалась параллель между идеей Нечаева об огне ("У меня уже давно эта идейка об огне созревала, так как она столь народна и популярна...") и призывами сжечь все институты старого общества "до тла" в прокламации Огарева "Мужичкам и всем простым людям работникам", тем более обоснованная, что самые радикальные места ее были опубликованы в "Голосе" (1870, 6 июня, No 154). {Е. Кушева. Революционные прокламации Женевской типографии 1869--1870 гг. ЛН, т. 41--42, стр. 138.} Тем не менее нет оснований утверждать, что прокламации и статьи Бакунина и Огарева сыграли значительную роль в памфлетных выпадах и пародиях Достоевского в "Бесах". Достоевский говорит в "Бесах" о связях Петра Верховенского с вождями швейцарской русской эмиграции немного и не слишком утвердительно, а слухи о контактах с "Интернационалкой" им просто высмеиваются. Позиция автора, видимо, адекватна заявлению Хроникера, намечавшемуся в записных тетрадях: "Я там их дело не знаю в Швейцарии, но сущность направления, философии, смысл действий определены у меня верно: за это ручаюсь" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 93). Весьма характерно и то, что Достоевский, которому, конечно, прекрасно было известно участие Огарева в судьбе Нечаева, не упомянул его имени ни в романе, ни в подготовительных материалах к нему. Материалы записных тетрадей не подтверждают и основной гипотезы Гроссмана: в них имя Бакунина появляется только один раз: "Гр<ановски>й: "Бакунин -- старый гнилой мешок бредней, ему легко детей хоть в нужник нести"" (см.: там же, стр. 116). Это единственное прямое упоминание Бакунина, по всей вероятности, связано с содержанием статьи Г. де Молинари "Международные конгрессы" (PB, 1868, No 10, стр. 462--502). Молинари так излагает здесь содержание выступления Бакунина на конгрессе "Лиги мира и свободы" и других его печатных "программ" и прокламаций: "Уже в "программе русской социалистской демократии", напечатанной в газете "Народность", выходящей в Женеве на русском языке, г. Бакунин высказал содержание мешка коллективизма или нигилизма (курсив наш, -- Ред.). Во-первых, мы находим в ней упразднение права наследства, что недурно для начала; затем мы находим там, как естественное следствие предыдущего, упразднение брака и предоставление попечению общества, сделавшегося всеобщею кормилицею и всеобщим педагогом, содержание детей <...> наконец, мы находим там упразднение религии и разрушение государства, "радикальное искоренение его со всеми его учреждениями, церковными, политическими и гражданскими, университетскими и финансовыми, военными и бюрократическими"" (см.: там же, стр. 490).
Отразилась в "Бесах" и речь французского социалиста Ш.-Ж. Жаклара (1843--1903; муж знакомой Достоевского А. В. Корвин-Круковской) на том же конгрессе -- и именно в тенденциозном изложении того же Молинари, который так пересказывает ее: "...свирепый г. Жаклар, по-видимому, произнес против буржуазии Аннибалову клятву, а речь его напоминает нам -- увы! -- время, предшествовавшее июльским дням. Кто поверит по прошествии одного или двух столетий, что "друзья мира", процветавшие в 1868 году, проповедовали свое учение следующим тоном: "Да, в скором времени произойдет последняя война, но она будет ужасна и направлена против всего существующего, против капитала и буржуазии; эта буржуазия, у которой нет ничего ни в голове, ни в сердце, держится только каким-то балансом, которого и понять нельзя, ввиду стольких немощей. Мое заключение таково, что только на развалинах, не скажу дымящихся их кровью, потому что у них давно нет ее в жилах, но на их развалинах и на их обломках мы в состоянии будем основать социальную республику". А между тем г. Жаклар "друг мира и свободы". Как же он стал бы выражаться, если б он был другом войны и деспотизма" (см.: там же, стр. 498). Липутин следующим образом представляет Кириллова Хроникеру: "Они только наблюдения собирают, а до сущности вопроса или, так сказать, до нравственной его стороны совсем не прикасаются, и даже самую нравственность совсем отвергают, а держатся новейшего принципа всеобщего разрушения для добрых окончательных целей. Они уже больше чем сто миллионов голов требуют для водворения здравого рассудка в Европе, гораздо больше, чем на последнем конгрессе мира потребовали" (см.: наст. изд., т. X, стр. 77). Это место романа Л. П. Гроссман соотносил с речью Бакунина на конгрессе "Лиги мира и свободы", на одном из заседаний которого присутствовал Достоевский (о своих впечатлениях он писал С. А. Ивановой 11 октября 1867 г.). Достоевский в романе специально подчеркивает, что речь идет о "последнем конгрессе мира": слова Липутина прямо соответствуют содержанию выступления Жаклара.
Не мог не обратить Достоевский внимания и на речь Г. Н. Вырубова, прозвучавшую на конгрессе и отличавшуюся своим атеистическим духом. Молинари, называя доктрину Вырубова "инквизиторской", приводит следующий отрывок из его речи: "Отделения церкви от государства <...> недостаточно. До тех пор пока существуют религии, тирания не исчезнет на земле. Необходимо освободить ум человеческий устранением от него религиозных идей. Нельзя допускать, чтобы каждый мог избирать себе веру. Человек не имеет права упорствовать в заблуждении. Свобода совести есть только оружие" (PB, 1868, No 10, стр. 495).
Определенный интерес представляет обзор в статье Молинари речей и документов конгресса Международной ассоциации рабочих в Брюсселе, особенно то место, где идет речь о докладе Женевского отдела о специалистах и науке. В докладе говорилось: "...великие принципы утверждены, и от наук вообще уже ожидать нечего, кроме развития частностей" (см.: там же, стр. 475). Молинари, комментируя доклад, так рисует "идеал" объединившихся рабочих: "..."обновленное государство", владеющее почвой, ассоциации рабочих, эксплуатирующие все отрасли производства и распределяющие плоды своей деятельности своим членам сообразно с их трудом, не уделяя ничего капиталу, тирания коего окончательно упразднена, наконец, равномерное распределение труда, определенного принципом "равномерности обязанностей" и обеспеченное "полным обучением", имеющим целью уничтожить ученые чудовищности и установить равенство умственных способностей, -- вот идеал, к достижению коего стремится Международная ассоциация рабочих" (см.: там же, стр. 475). В "Бесах" наряду с подчеркиванием того, что новейшие нигилисты отрицают пользу искусств и наук, есть и упоминание требований и идеалов объединившихся рабочих: ""Мы выучились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого" -- вот недавний ответ английских рабочих" (см.: наст. изд., т. X, стр. 323).
"Московские ведомости" регулярно знакомили читателей с деталями убийства Иванова и деятельностью организации Нечаева по мере того, как прояснялись обстоятельства дела. В передовой от 8 января газета упоминала статьи о "нигилистической революции в России" в "Kölnische Zeitung", "Ostsee Zeitung", "Neue Preussische Zeitung" и называла имена трех других соучастников убийства: Успенского, Николаева и Кузнецова (МВед, 1870, No 5). 11 января газета перепечатала слухи из "Биржевых ведомостей" о деятельности нечаевской организации: "Общество, избравшее себе эмблемою "топор", должно было принять громкий титул "комитета народной расправы"" (там же, No 8). Эмблему Достоевский запомнил и ввел в роман: в городе распространяются прокламации "с виньеткой, топор наверху нарисован" (см.: наст. изд., т. X, стр. 272). В той же корреспонденции сообщались слухи о Нечаеве и ставился под сомнение факт его бегства за границу. О Нечаеве писала газета в небольшой заметке от 28 января и в пространной Статье от 15 февраля: приводилось мнение газеты Рошфора "La Marseillaise" о Нечаеве ("Le grande patriote russe"), излагалось письмо Нечаева, появившееся в этом органе (МВед, 1870, NoNo 22 и 37). Заимствованные из "Norddeutsche Allgemeine Zeitung" слухи о пребывании Нечаева за границей были опубликованы в заметке от 26 февраля (там же, No 43). В дальнейшем упоминания о Нечаеве и ходе следствия по делу об убийстве Иванова в газетах появлялись редко, вытесненные другими событиями. Новая волна -- и неизмеримо более значительная -- статей о Нечаеве и обществе "Народная расправа" была вызвана открывшимся 1 июля 1871 г. в Петербургской судебной палате процессом над большой группой молодежи, преимущественно студенческой, в той или иной степени связанной с организацией Нечаева. {Подбор отзывов из либеральной и консервативной прессы, демонстрирующих "единодушие" большинства печатных органов России, дает M. Е. Салтыков-Щедрин в статье "Так называемое "нечаевское дело" и отношение к нему русской журналистики" (см.: Салтыков-Щедрин, т. IX, стр. 191--225, а также комментарии Л. М. Розенблюм, стр. 519--528).} К тому времени Достоевским уже была опубликована первая часть романа, две главы второй части и в общих чертах намечены продолжение и окончание "Бесов". Это обстоятельство дает основание утверждать, что до середины июля Достоевский использовал материал о нечаевцах в основном из корреспонденции и статей "Голоса" и "Московских ведомостей", хотя и много уделявших места Нечаеву, его деятельности и убийству Иванова, но в целом доставлявших противоречивые, слишком общие сведения, часто просто сбивавшиеся на легенду. Позиция "Московских ведомостей" и специфический тенденциозный подбор материалов о Нечаеве и нечаевцах вне всякого сомнения сыграли большую роль в памфлетной направленности романа на первом этапе писания. В дальнейшем, работая над второй и третьей частью, Достоевский часто и по разным поводам обращался к материалам процесса над нечаевцами. Дело "об обнаруженном в различных местах империи заговоре, направленном к ниспровержению установленного в государстве правительства", слушалось с перерывами до сентября. Подсудимые в зависимости от степени участия в деятельности общества были разделены на 3 группы. Первая и важнейшая группа состояла из помощников Нечаева по убийству -- Успенского, Кузнецова, Прыжова, Николаева; других влиятельных членов общества -- Ф. В. Волховского, В. Ф. Орлова, М. П. Коринфского; видных революционеров, находившихся в некоторой связи с обществом (П. Н. Ткачев), и тех, кто был лично особенно близок к Нечаеву (Е. X. Томплова). Приговор по делу этой группы был вынесен 15 июля, а Достоевский вернулся в Петербург после многолетнего пребывания за границей 8 июля 1871 г., когда очередные главы "Бесов" уже сложились. Процесс, однако, давал такой первостепенной важности материал, что Достоевский пошел на введение новых "реалий" в "Бесы". Так, он создает пародию на использовавшееся Нечаевым стихотворение Огарева "Студент" и помещает ее в шестой главе второй части "Петр Степанович в хлопотах" (опубликована в октябрьском номере "Русского вестника" за 1871 г.). Петр Верховенский стремится выдать стихотворение "Светлая личность" за произведение Герцена, но наталкивается на скептическое отношение кружковцев, особенно Липутина: "Я думаю тоже, что и стишонки "Светлая личность" самые дряннейшие стишонки, какие только могут быть, и никогда не могли быть сочинены Герценом" (см.: наст. изд., т. X, стр. 423). На процессе о стихотворении "Студент" говорил В. Д. Спасович, отвергавший авторство Н. П. Огарева: "Хотя Огарев не первостепенный поэт, но стихи эти до такой степени слабы и плохи, что трудно предполагать, чтобы даже и на старости лет они вышли из-под пера Огарева-<...> скорее суздальское изделие, отпечатанное подпольно ручным станком в Москве, С.-Петербурге или за границей, где, по словам Нечаева, готовились кой-какие оттиски" (см.: Спасович, стр. 144--145). Возможно, Достоевский был склонен разделять мнение Спасовича.
Фигура Петра Верховенского еще до начала процесса сложилась в творческом воображении автора как фигура "мошенника" и политического честолюбца (см. письмо Достоевского к M. H. Каткову от 8 ноября 1870 г.). Наиболее существенные для понимания тактики и принципов Нечаева записи "Принципы Нечаева", "Взгляд Нечаева на ход внутренней политики" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 262--264, 269--273) датируются временем ранее июля 1871 г. Программа Нечаева, в общих чертах намеченная в заметках под рубрикой "О том, чего хотел Нечаев", "могла быть записана Достоевским не раньше июля 1871 года, если он ознакомился с ней только по опубликованным отчетам процесса нечаевцев, где она оглашалась <...> Но, может быть, он знал ее еще раньше" (см.: Коншина, стр. 440). Так или иначе заметки от 13 мая "Принципы Нечаева" в сущности мало чем отличаются от программы "О том, чего хотел Нечаев". И все же материалы процесса помогли автору точнее сформулировать главные принципы Петра Верховенского, доставив ряд дополнительных "частных" деталей. Более того, процесс способствовал углублению образа Верховенского, который из хлестаковствующего, {С Хлестаковым сравнивал Нечаева Спасович, возможно, не без влияния первой части "Бесов"; сравнение было подхвачено и развито "С.-Петербургскими ведомостями": "Хлестаков, знакомый с посланниками, Хлестаков, которому караул выбегает отдавать честь, Хлестаков, написавший всю русскую литературу, -- это прототип Нечаева, это великий образец, который Нечаев копировал..." (СПбВед, 1871, 13 июля, No 190).} беспрерывно лгущего, "комического" лица вырастает в фигуру зловещую, мрачную и даже демоническую.