Процесс 1871 г. над нечаевцами был первым гласным политическим процессом в России -- и сам по себе это факт огромного значения. Царизм намеревался использовать убийство Иванова и другие компрометирующие обстоятельства деятельности "Народной расправы" для дискредитации всего революционного движения. Но очень скоро стало ясно, что достичь этого не удастся; напротив, заседания суда превратились в своего рода всероссийскую трибуну, с которой прозвучали слова и лозунги, способствовавшие приобщению очень многих к революции. {См.: М. Фроленко. Собрание сочинений, т. I. М., 1932, стр. 169; Автобиография А. И. Корниловой-Мороз. В кн.: Энциклопедический словарь "Гранат", т. 40, стр. 1214; М. А. Тимофеев. Пережитое. "Каторга и ссылка", 1929, No 8--9, стр. 95; А. О. Лукашевич. В народ! (Из воспоминаний семидесятника). "Былое", 1907, No 3, стр. 5.}
Выступления адвокатов -- В. Д. Спасовича. А. И. Урусова, Е. И. Утица, К. К. Арсеньева, чтение на процессе прокламаций, уставив, писем революционеров -- все это давало результаты, менее всего желательные для тех, кто стремился превратить процесс в судилище над "нигилизмом". {Б. С. Итенберг приводит слова, сказанные царем товарищу министра юстиции О. В. фон Эссену: "Однако же хорошие ожидания твои по нечаевскому делу не оправдались" (см.: Б. С. Итенберг. Движение революционного народничества. Изд. "Наука", М., 1965, стр. 135). О недовольстве процессом консервативно настроенной части публики свидетельствует "Донесение начальника московского губернского жандармского управления от 19 июня 1871 г., No 694" (см.: Нечаев и нечаевцы. М., 1931, стр. 172).} И в то же время процесс показал всю ошибочность и непригодность методов Нечаева. "Революционная молодежь, -- суммирует Н. А. Чарушин, -- извлекла из этого дела для себя и практический урок: ни в коем случае не строить революционную организацию по типу нечаевской, не прибегать для вовлечения в нее к таким приемам, к каким прибегал Нечаев" (см.: Н. А. Чарушин. О далеком прошлом. М., 1926, стр. 79).
Нечаевщина вошла в историю русского освободительного движения как печальное отклонение от его этических норм, и к ее суровым урокам и впоследствии будут обращаться многие, стремясь объяснить возможность такого рода явления в русской революции. В частности, нечаевское дело занимает большое место в размышлениях В. Г. Короленко, особенно в "Истории моего современника". По его мнению, оно "было характерно для нигилистического периода. Никакой веры, на которую могло бы опереться это поколение, как последующее, например, верило в народ... У них был только крайний рационализм и математический расчет, более наивный, чем любая наивная вера" (см.: Короленко, т. VI, стр. 132).
Развернутой и острой критике были подвергнуты деятельность Нечаева и теоретические, программные документы, опубликованные в так называемом аечаевском "Колоколе" и в изданиях "Народной расправы", К. Марксом и Ф. Энгельсом в написанной при участии П. Лафарга брошюре "Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих" (1873). Безоговорочно и резко здесь осуждены "ребяческие и инквизиторские приемы" Нечаева. О статье "Кто не за нас, тот против нас" в брошюре говорится, что она "представляет собой апологию политического убийства" (см.: К. Mapкс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18. М., 1961, стр. 412). Статья Нечаева "Главные основы будущего общественного строя" охарактеризована Марксом и Энгельсом как "прекрасный образчик казарменного коммунизма": "Все тут есть: общие столовые и общие спальни, оценщики и конторы, регламентирующие воспитание, производство, потребление, словом, всю общественную деятельность, и во главе всего в качестве высшего руководителя безыменный и никому неизвестный "наш комитет"" (см.: там же, стр. 414). Нечаевское дело сыграло важную роль в борьбе Маркса и Энгельса с раскольнической деятельностью Бакунина в Интернационале. Буржуазная пресса использовала обстоятельства убийства Иванова для дискредитации Международного товарищества рабочих и клеветы на Интернационал и его лидеров. Массовые аресты в России по нечаевскому делу, разгром революционных рабочих организаций в Испании, раскол в самом Интернационале требовали решительного и немедленного осуждения Бакунина, его авантюристических и анархистских методов, нашедших особенно благодатную почву в романских и славянских странах. {О раскольнической деятельности Бакунина и его теоретических взглядах см.: К. Маркс. 1) Конфиденциальное сообщение. 2) Конспект книги Бакунина "Государственность и анархия", К. Маркс и Ф. Энгельс. Мнимые расколы в Интернационале; Ф. Энгельс. 1) Доклад об Альянсе социалистической демократии. 2) Бакунисты за работой (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, тт. 16 и 18; см. также но указателю имен).}
Нечаевская история помогла Марксу и Энгельсу решительно размежеваться с анархистами и бланкистами. Принципиальность и бескомпромиссность размежевания Энгельс подчеркивал, отвергая упреки Лаврова, писавшего о вреде, приносимом мировому революционному движению полемикой между бакунистами и марксистами: "Организация тайного общества с единственной целью подчинить европейское рабочее движение скрытой диктатуре нескольких авантюристов, подлости, совершенные с этой целью, особенно Нечаевым в России, -- вот о чем идет речь в книге; и утверждать, что все ее содержание сводится к частным фактам, -- мягко выражаясь, безответственно" (см.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 18, стр. 521). Для Энгельса авантюристическая деятельность нечаевцев -- "грязная -- и без сомнения очень грязная -- сторона русского движения" (см.: там же). "Русские, -- писал Энгельс, -- должны будут покориться той неизбежной международной судьбе, что отныне их движение будет происходить на глазах и под контролем остальной Европы. Никому не пришлось так тяжко поплатиться за прежнюю замкнутость, как им самим. Если бы не эта замкнутость, их нельзя было бы годами так позорно дурачить, как это делали Бакунин и иже с ним" (см.: там же, стр. 526). Энгельсом здесь точно определены исторические обстоятельства, при которых в России оказалась возможной деятельность "Народной расправы". Нечаевщина выросла "на почве незрелости революционного движения в самодержавной стране. Она воплотила в самой уродливой форме некоторые общие недостатки тогдашнего движения, обезглавленного репрессиями 60-х годов, и прежде всего его теоретическую и организационную слабость, его оторванность от масс. И если существо нечаевщины заключалось в попытке подчинить революционное движение иезуитскому принципу: "цель оправдывает средства", то с самого начала эта цель -- освобождение народа -- была подменена другой -- возвышением Нечаева <...> а средства, призванные готовить революцию, стали средствами ее дезорганизации", -- пишут современные исследователи (см.: Б. Ф. Карякин, Е. Г. Плимак. Нечаевщина и ее современные буржуазные "исследователи". "История СССР", 1960, No 6, стр. 176).
Крах нечаевщины ознаменовал и начало конца замкнутости русского освободительного движения, способствовал его очищению и возмужанию, равно как и росту в нем марксистских настроений.
Достоевский широко использовал в "Бесах" газетные статьи и заметкп о Нечаеве, нечаевцах, обстоятельствах убийства Иванова, материалы процесса 1871 г. и обсуждавшиеся в русской прессе пропагандистские документы женевской эмиграции, но преломлял все эти многочисленные факты, как реальные, так и легендарные, свободно и в соответствии со сложившейся у него художественно-идеологической концепцией романа. О главных источниках информации на первом этапе работы над "Бесами" он рассказал в письме к Каткову от 8 октября 1870 г.: "Одним из числа крупнейших происшествий моего рассказа будет известное в Москве убийство Нечаевым Иванова. Спешу оговориться: ни Нечаева, ни Иванова, ни обстоятельств того убийства я не знал и совсем не знаю, кроме как из газет". Газеты -- в первую очередь русские -- а отчасти и немецкие, которые с япваря 1870 г. также уделяли немало места "нечаевской истории", видя в ней очередную "сенсацию", и следует рассматривать как главный источник сведений о Нечаеве и убийстве Иванова, тщательно проштудированный и осмысленный писателем. Достоевский за границей регулярно и внимательно читал "Московские ведомости", "Голос", а часто и "С.-Петербургские ведомости", о чем он сообщает в письме к С. А. Ивановой от 26 декабря 1869 г. Достоевский пишет А. Н. Майкову 25 марта 1870 г.: "...ежедневно прочитываю три русские газеты до последней строчки и получаю два журнала...". {9 октября 1870 г. он пишет Н. Н. Страхову, что читает "по нескольку газет, между прочим и две русские".} Журналы эти -- "Русский вестник" и "Заря": о последнем Достоевский но получении очередного номера посылал регулярно подробные критические разборы с многочисленными советами H. H. Страхову.
О личности Нечаева Достоевский, видимо, впервые узнал из передовой статьи "Московских ведомостей" за 1869 г. (24 мая, No 112), написанной M. H. Катковым, где приводились легендарные сведения (как оказалось впоследствии, распространявшиеся самим Нечаевым) об этом таинственном "коноводе" бунтующего студенчества: "Молодые люди, замешанные в университетских беспорядках, были привлечены к суду и некоторые из них испортили свое будущее. Посреди этой суматохи слишком заметно выказал свое усердие один, как сказывают, весьма заслуженный нигилист, человек далеко не первой молодости, еще лет за шесть, за семь пред сим служивший учителем в уездном или ином училище, некто Нечаев. Мы, быть может, ошибаемся в некоторых подробностях, но верно то, что этот поджигатель молодежи, выказывавшийся уже слишком заметно, был арестован. Но он не погиб и ничего не потерял. Он ухитрился бежать из-под стражи, чуть ли не из Петропавловской крепости. Он не только убежал за границу, но успел chemin faisant сочинить прокламацию к студентам, напечатать ее весьма красиво за границей и послать целый тюк экземпляров оной по почте, конечно, не с тем, чтоб она разошлась между студентами: на это он, как человек неглупый, что доказывает самый побег его, не мог рассчитывать, да это, по всему вероятно, ему не было и нужно. Цель его или его патронов была, вероятно, достигнута тем, что прокламация была перехвачена и прочтена в высших правительственных сферах. Что же пишет этот молодец? Он убеждает студентов крепко держаться, но не полагаться на баричей в своей среде. Это-де консервативные элементы, на которых дело революции рассчитывать не может. Иное дело народ, крестьяне, рабочие: тут-то для революции большая пожива, и пусть-де студенты обратятся к рабочим и подготовляют их к революции". {Именно данную статью имел в виду П. Г. Успенский, когда иронизировал на суде: "Редактор "Московских ведомостей" Катков еще более пропагандировал его (Нечаева) имя, написав о нем передовую статью" (ПВ, 1871, 4 июля, No 158),} С явной иронией Нечаев охарактеризован в статье как "пылкий энтузиаст" и отнесен к "развратникам, до седых волос причисляющим себя к молодому поколению", "говорящим от его имени" и кем-то будто бы подкупленным. Из дальнейших намеков вырисовывается, что Катков имел в виду союз нигилистов с партией "белого ржонда" -- так он называл редакцию консервативно-помещичьей газеты "Весть". Упоминался в передовой и Бакунин как возможный автор одной из нечаевских прокламаций, но Катков склонялся к выводу, что слухи об авторстве Бакунина скорее всего попытка использовать в определенных целях имя известного революционера.
Выступление "Московских ведомостей" имело значительный резонанс, естественно вызвав ожесточенную реакцию "Вести", назвавшей его "грубым маневром интриги" ("Весть", 1869, 28 мая, No 146). Полемике между "Московскими ведомостями" и "Вестью" посвятил несколько страниц внимательно читавшийся Достоевским журнал "Заря": Из современной хроники. По поводу студентских историй. "Заря", 1869, No 6, стр. 170--175. "Заря" обильно цитировала статью Каткова и полностью приняла его сторону в споре с "Вестью".
Достоевский несомненно обратил внимание на статью Каткова и последовавшую за ней полемику, запомнил отдельные характерные детали и оценки. В записных тетрадях к роману есть прямой отклик на попытку Нечаева мистифицировать товарищей, распространив слух о своем "побеге" из Петропавловской крепости: "Разве ты не выдавал, что бежал из казематов..." (стр. 71). "Энтузиастом" без всякого оттенка иронии называет Петра Верховенского Ставрогин, объясняя Шатову, в чем состоит его сила: "Есть такая точка, где он перестает быть шутом и обращается в ... полупомешанного. Попрошу вас припомнить одно собственное выражение ваше: "Знаете ли, как может быть силен один человек?"" (см.: наст. изд., т. X, стр. 193--194). Наконец, в "Бесах", как это уже отмечалось Ф. И. Евниным, нашла отражение и полемика "Московских ведомостей" с "Вестью" (см.: Творчество Достоевского, стр. 240--242).