Верховенский -- практик, а не идеолог и теоретик: он претворяет в жизнь "устав", написанный Ставрогиным, организуя пятерки. "Впрочем, вы сами устав писали, вам нечего объяснять", -- говорит он ему. Именно такую роль приписывал Нечаеву Спасович, {Достоевский в статье "Мечты и грезы" вскользь упоминает, что он "человек непрактический", добавляя затем в скобках, что "теперь, после известной недавней речи г-на Спасовича, в этом даже лестно признаться". Достоевский подразумевает здесь речь Спасовича на процессе А. И. Пальма (СПб Вед, 1873, 30 апреля, No 17), но вполне вероятно, что он одновременно имеет в виду и то место в речи адвоката (защита Кузнецова), где говорится о Нечаеве-практике (ДП, 1873, гл. XI).} обсуждая вопрос о возможном авторе "Катехизиса": "Нечаев был прежде всего революционер дела. <...> Между тем в авторе катехизиса мы видим теоретика, который на досуге, вдали от дела, сочиняет революцию, графит бумагу, разделяет людей на разряды по этим графам, одних обрекает на смерть, других полагает ограбить, третьих запугать и т. д. Это чистейшая, отвлеченная теория. Я вижу в содержании этого катехизиса большое сродство, так сказать, химическое, с образом мыслей Нечаева <...> я полагаю, что катехизисе есть эмиграционное сочинение, произведшее на Нечаева известное впечатление и принятое им во многих частях в руководство. Я не смею приписывать его Бакунину; но во всяком случае происхождение его эмиграционное" (см.: Спасович, стр. 149--150).
Программу действий Верховенский заимствует у Шигалева, освобождая от излишней теоретичности его идею, отстаивая "практический" вариант Шигалевщины, в которой ученые находили много сходного с теоретическими положениями, изложенными в статье "Главные основы будущего общественного строя" {"Идеальная, по Нечаеву, организация общества и в самом деле напоминает страницы Достоевского" (см.: Пирумова, стр. 323).} и в статьях П. И. Ткачева. {Б. П. Козьмин, отмечая идейное родство "Шигалевщины" и "уравнительных" тезисов П. Н. Ткачева в "Примечаниях к Бехеру", был склонен предполагать знакомство Достоевского с этой работой (Б. Козьмин. П. Н. Ткачев и революционное движение 1860-х годов. Изд. "Новый мир", М., 1922, стр. 119-120).} Такое сходство не может быть названо случайным, хотя, скорее всего, Достоевский не имел в виду непосредственно статей Нечаева или Ткачева; во всяком случае нет реальных оснований утверждать, что он их непременно читал и использовал в романе. Несомненно другое. В "Бесах" гневно и зло пародируются и многие широко бытовавшие в Западной Европе и России конца 1860-х годов бланкистские и анархические лозунги уравнения умов, отмены права наследства ("старый сен-симонистский хлам", по выражению Маркса), уничтожения религий, государства, брака, семьи, характерное для крайне левых революционных течений вульгарно-казарменное представление о будущем обществе. Достоевский не ограничивается пародией на отдельные, особенно эпатирующие лозунги из тех прокламаций, которые "с содроганием" распространяет капитан Лебядкин: "Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи" (см.: наст. изд., т. X, стр. 212--213). В речах Шигалева он создает пародию на мелкобуржуазные революционные теории.
Вяч. Полонский высказывал мнение, что "теория Шигалева есть крепко сделанная, обобщенная пародия на сен-симонизм, фурьеризм, кабетизм, т. е. на мечту утопического социализма о будущей мировой гармонии, о рае на земле..." (см.: Спор о Бакунине и Достоевском, стр. 173). Обобщенность и пародийность теории Шигалева вне сомнения. Достоевский пародийно переосмысляет также различные более ранние социальные системы и утопии, включая Платона и Руссо, поскольку в этих утопиях наличествовал элемент уравнительности и регламентации. Хромой учитель не случайно предлагает вспомнить, "что у Фурье, у Кабета особенно и даже у самого Прудона {Выделение из этого ряда "утопистов" Прудона, вероятно, навеяно замечанием H. H. Страхова о том, что "у Прудона всего меньше было мечтаний о новом устройстве общества и всего больше критики существующего порядка..." (см.: Н. Страхов. Борьба с Западом в нашей литературе. Исторические и критические очерки, кн. 1. СПб., 1882, стр. 82).} есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса" (см.: наст. изд., т. X, стр. 313). В этом смысле особенно интересна "Икария" Э. Кабе -- "самого популярного, хотя и самого поверхностного представителя коммунизма" в 1840-х годах (см.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 2, стр. 146). По словам И. M. Дебу, Достоевский, еще будучи членом кружка Петрашевского, говорил, "что жизнь в Икаринской коммуне или фаланстере представляется ему ужаснее и противнее всякой каторги" (см.: Биография, стр. 92). Утопия Кабе действительно характеризуется регламентацией многочисленных подробностей жизни в будущем обществе: одинаковая одежда, одинаковые дома, строгое законодательство о браке и семье, устраняющее ревность и адюльтер, упорядочение самой природы, предусматривающее существование только полезных деревьев и коллективную охоту на одно вредное насекомое и одну вредную птицу, строгий надзор за деятельностью театров, литературы, прессы, вплоть до сжигания на костре всех прежних вредных книг. Кабе предусматривал в Икарин существование полиции, внимательно следящей за соблюдением законов: "Нигде вы не найдете такой многочисленной полиции; ибо наши должностные лица и даже все наши граждане обязаны следить за выполнением законов и преследовать или оговаривать все преступления, свидетелями которых они являются" (см.: Кабе, стр. 245). В И карий Кабе все устроено таким образом, чтобы осуществлялось главное "правило", которое гласит: "прежде всего необходимое, затем полезное и в заключение приятное" (см.: там же, стр. 87). Достоевский вводит в "Бесы" в усеченном и окарикатуренном виде "правило" Кабе: "Необходимо лишь необходимое -- вот девиз земного шара отселе" (см.: наст. изд., т. X, стр. 323). Преднамеренно среди устроителей различных социальных систем назван и Платон: в период работы Достоевского над "Бесами" он, по особым причинам внимательно прочитывавший "Зарю", не мог пройти мимо рецензий на книги А. Сюдра "История коммунизма" (СПб., 1870) и Д. Щеглова "История социальных систем от древности до наших дней" (СПб., 1870), в которых подробно излагалась утопия Платона по его книге "Политика, или Государство" ("Заря", 1870, No 4, стр. 132--136; No 5, стр. 173--185). Анонимный рецензент книги А. Сюдра (возможно, Н. Страхов) называет утопию Платона "замечательнейшим из коммунистических проектов" (см.: там же, No 4, стр. 133). А. Д. Градовский в рассуждениях но поводу книги Д. Щеглова останавливается на отличительных чертах утопии Платона, который "имеет в виду осуществление высшего нравственного порядка на земле и потому отдает личность в полное распоряжение государства" (см.: там же, No 5, стр. 180). Шигалев Платона называет в числе других выдвигавших проекты социального устройства мыслителей, которые "были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком". Но в окончательных выводах своей новейшей теории "земного рая" Шигалев как бы подтверждает справедливость размышлений Платона о неминуемом перерождении демократии в тиранию: "... излишняя свобода естественно должна переводить как частного человека, так и город не к чему другому, как к рабству", "естественно... чтобы тирания происходила не из другого правления, а именно из демократии, то есть из высочайшей свободы, думаю,-- сильнейшее и жесточайшее рабство", "чернь, убегая от дыма рабства, налагаемого людьми свободными, попадает в огонь рабов, служащих деспотизму, и вместо той излишней и необузданной свободы подчиняется тягчайшему и самому горькому рабству" (см.: Платон. Сочинения. СПб., 1863, т. III, стр. 430, 438). Шигалев заявляет: "Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом" (см.: наст. изд., т. X, стр. 311).
В литературе о Достоевском отмечалось, что, создавая теорию Шигалева, писатель в той или иной мере мог воспользоваться критикой бланкистских революционных течений на Западе в статьях Герцена. По мнению С. С. Борщевского, знаменитое изречение Шигалена "Все рабы и в рабстве равны" -- перифраза герценовского "равенства рабства" ("Былое и думы", гл. "Не наши") (см.: Борщевский, стр. 232). {Ученый также считает, что слова Петра Верховенского "Колумб без Америки" Достоевский заимствовал из гл. "II. И. Сазонов" (см.: Борщевский, стр. 232). Возможно, что идея Шигалева "горы сравнять" восходит к впечатлившей Достоевского переписке Герцена с Печернным. Последний вопрошал в письме к Герцену: "А куда бежать от тиранства вашей материальной цивилизации? Она сглаживает горы, вырывает каналы..." (см.: Герцен, т. XI, стр. 400).} С не меньшим основанием можно говорить об усвоении и переосмыслении Достоевским герценовской оценки декретов об устройстве будущего общества Бабефа; свойственные его программе "равных" черты казарменного коммунизма напомнили автору "Былого и дум" аракчеевщину и указы Петра I (гл. "Роберт Оуэн"). Герцен излагает программу Бабефа, содержащую детальное описание обязанностей будущих членов Bonheure Commune, в которой определен твердый порядок "работ" и многочисленные меры наказания для уклоняющихся от правил; среди предусмотренных карательных мер каторжные работы (travaux forcés) и даже вечное рабство (esclavage perpétuelle). Иронически комментируя уравнительную программу Бабефа, он находит в ней черты общего не с будущим "золотым веком", а с прошлым России: "За этим так и ждешь "Питер в Саре ком селе" или "граф Аракчеев в Грузине", -- а подписал не Петр I, а первый социалист французский Гракх Бабеф! Жаловаться трудно, чтоб в этом проекте недоставало правительства; обо всем попечение, за всем надзор, надо всем опека, все устроено, все приведено в порядок. <...> И для чего, вы думаете, все это? Для чего кормят "курами и рыбой, обмывают, одевают, и утешают" этих крепостных благосостояния, этих приписанных к равенству арестантов? Не просто для них: декрет именно говорит, что все это будет делаться médiocrement. "Одна республика должна быть богата, великолепна и всемогуща". Это сильно напоминает нашу Иверскую божию матерь..." (см.: Герцен, т. XI, стр. 237--240). Справедливо отмечена Борщевекнм созвучность шигалевской "системы устройства мира" "систематическому бреду" Угрюм-Бурчеева в "Истории одного города" M. E. Салтыкова-Щедрина (см.: Борщевский, стр. 233).
Ведущую роль в пародии Достоевского играют, как видно из самого текста романа, не Фурье, Кабс, Сен-Симон (они Шигалевым третируются как утописты прежних времен, от наивности взгляда которых на мир и природу человека надо отказаться), а новейшие в то время идеи Бакунина, Ткачева, Нечаева, Прудона, Жаклара, Рошфора, их книги, статьи, прокламации, воззвания, речи, уставы.
Шигалева в записных тетрадях к "Бесам" Достоевский условно называет вислоухим, Ушаковым, Зайцевым. Длинноухим и вислоухим является этот герой и в романе. М. С. Альтман считает, что Достоевский заимствовал кличку "вислоухий" из статей Салтыкова-Щедрина (Прометей, т. 5, стр. 444). В. А. Зайцев запомнился Достоевскому как своего рода "enfant terrible" нигилизма, превзошедший самого Писарева в деле разрушения эстетики, пропагандист вульгарно-материалистических теорий Фохта, Бюхнера и Молешотта, вызвавший многочисленные иронические отклики в прессе своими статьями о Шопенгауэре и неграх. Имя Зайцева встречается еще среди подготовительных материалов к "Крокодилу" (см.: наст. изд., т. V, стр. 327, 336). Достоевскому, конечно, была известна судьба Зайцева, его вынужденная эмиграция; возможно, он знал и о связях Зайцева с Бакуниным; интерес Достоевского к биографии Зайцева зафиксирован в записных тетрадях к "Бесам": среди возможных персонажей романа упоминается сестра Зайцева.
Тем не менее не следует искать прямых аналогий между теорией Шигалева и статьями Зайцева. Шигалев не карикатура на Зайцева: он, по замыслу Достоевского, особый собирательный "тип" "чистого" теоретика-нигилиста, так же как Степан Трофимович -- "тип" человека сороковых годов, Кармазинов -- "тин" либеральничающего писателя, заискивающего перед молодым поколением, Шатов -- "тип" нигилиста, перескочившего в другую крайность, Эркель -- "тип" революционера-исполнителя. По сравнению с Верховенскими -- отцом и сыном, Кармазиновым, Эркелем, Толкаченкой Шигалев -- фигура еще более обобщенная, не ориентированная на определенный единичный реальный прототип. Шигалев -- отрешенный от "живой жизни" мономан, теоретик, созидающий схемы, хотя в нем проглядывают и черты тех идеологов, которые предстали перед судом по нечаевскому делу: В. Ф. Орлова, П. Н. Ткачева, Г. П. Енишерлова. Орлова, согласно показаниям Е. X. Томпловой, Нечаев называл "фантазером"; она же нарисовала его выразительный портрет, вероятно в какой-то степени гротескно переосмысленный в главе "У наших": "...Орлов развивал свою теорию о социальном устройстве общества, доказывая, что вся природа управляется законами космическими, историческими и физиологическими. Он говорил так туманно, так монотонно, постоянно повторялся и заикался, что и эту теорию я очень мало понимала <...> Когда его расспрашивали об идеальном обществе, то он начинал заикаться, путаться и ровно ничего не мог сказать" (ПВ, 1871, 7 июля, No 160). О "теории Орлова", оказавшей большое влияние на Николаева, говорил свидетель Кукушкин; он же припомнил слова Орлова, который "раз <...> выразился, что все эти заговоры -- просто безумие, что они никогда не удадутся". Именно таким образом относился Шигалев к заговорщической деятельности Петра Верховенского. В. Д. Спасович характеризовал П. Н. Ткачева как теоретика, живущего в "замкнутой сфере" абстрактных идей: "Г-н Анненский говорил -- и это совершенная правда, -- что Ткачев человек весьма сосредоточенный, углубленный в себя, молчаливый, человек прежде всего книжный, абстрактный, который живет в отвлеченностях, у которого сильна рефлексия. <...> Именно эта сосредоточенность, именно эта жизнь в абстрактной сфере и незнание жизни действительной и заставили Ткачева допустить в способе выражения своей идеи несколько коренных, капитальных ошибок" (см.: Спасович, стр. 177).
Многие критики -- современники Достоевского (наиболее резко Ткачев) упрекали писателя за то, что он откровенно "переписывал" в "Бесах" судебную хронику. В действительности, однако, к моменту открытия процесса роман в главных чертах уже сложился. Многое из того, что говорилось и зачитывалось в зале суда, было автором психологически предвосхищено, хотя и пристрастно понято и преломлено, о чем убедительно свидетельствуют записные тетради. Судебная хроника тем не менее помогла многое уточнить, дополнить и прояснить: вся вторая половина романа получила еще более отчетливый памфлетный характер. Причем памфлет и его направленность во второй и третьей частях "Бесов" претерпели важные изменения. Эпоха 1840-х годов уступила место текущей минуте; объектом памфлета стали принципы организации, теория и тактика нечаевцев, облик Петра Верховенского и его сообщников. "Злоба дня" переместилась в самый центр "Бесов", чем, впрочем, нисколько не отменяется заверение автора, что в его романе "собственно портретов или буквального воспроизведения нечаевской истории <...> нет..." (см.: наст. изд., т. XX).
Желая поразить нигилистическую "гидру", Достоевский в согласии со своими почвенническими убеждениями стремился показать истоки болезни. О том, насколько глубокий исторический анализ предполагался автором, свидетельствует упоминание в записных тетрадях к роману Григория Котошихпна, в котором, по всей вероятности, Достоевский склонен был видеть отдаленного предшественника современных западников, представителя "антирусской" партии. Радищев, Чаадаев и декабристы упомянуты в романе мельком, Достоевский сосредоточился главным образом на сопоставлении западнических и нигилистических течений 1840-х годов с движениями начала 1860-х годов и нечаевщиной.
В "Бесах" Достоевский вновь, как и в предыдущих произведениях, вернулся к журнальной полемике 1860-х годов, в которой, как известно, он принимал активное участие, причем полемизировал с журналами самой различной ориентации: "Днем", "Современником", "Русским вестником", тонко используя разногласия в революционно-демократическом лагере и противопоставляя славянофильской, западнической и радикальной идеологическим платформам почвенническую платформу "Времени" и "Эпохи". Духовный климат начала 1860-х годов в первой части романа характеризуется иронически. Пародийно воспроизводится на литературном празднике (речь маньяка) выступление П. В. Павлова на литературном и музыкальном вечере в пользу "Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым", состоявшемся 2 марта 1862 г., -- вечере, на котором читал отрывки из "Мертвого дома" сам Достоевский. Несколько раз в "Бесах" по разным поводам упоминается роман Н. Г. Чернышевского "Что делать?": отношения супругов Виргинских пародируют программные ситуации этого романа; либерал 1840-х годов Степан Трофимович специально изучает "Что делать?", для того чтобы понять дух нигилизма, и, соглашаясь с основной идеей автора (признавал в ней "свою" идею), негодует на форму выражения; новейшие нигилисты относят утопии романа к разряду сказок и благодушных мечтаний, время которых прошло. Записные тетради к "Бесам" свидетельствуют также о том, что Достоевский намеревался ввести в роман дискуссию о смысле и значении деятельности кумира нигилистической молодежи -- Д. И. Писарева. Как и вокруг романа Чернышевского, Достоевский намечал столкнуть разные точки зрения вокруг статей Писарева: "маленьким" кажется он и по росту и по идеям Степану Трофимовичу, считающему, что критик похож на Петра Всрховенского. Шатов отклоняет это сравнение как несправедливое: "Писарев был человек умпый и благородный..." (см.: наст. изд., т. XI, стр. 171). Значительное место занимает в романе полемика с революционными демократами по эстетическим вопросам (что выше: сапоги или Шекспир и Пушкин), подготовленная публицистикой Достоевского 1860-х годов. Продолжает писатель в "Бесах" и полемику с буржуазными (Мальтус), вульгарно-материалистическими и позитивистскими взглядами (Фохт, Молешотт, Бюхнер, Крафт-Эбинг, Литтре и др.) на природу человека, причины преступности и голода в мире и т. д. В соответствии с антинигилистической памфлетной направленностью романа пародируются лозунги и проекты, содержащиеся в прокламациях начала 1860-х годов: "Великорус", "Молодая Россия" и др. Так, прокламация П. Г. Зайчневского "Молодая Россия" используется в романе для характеристики некоторых настроений и идей "особого времени", сменившего прежнюю "тишину": "Говорили <...> о полезности раздробления России по народностям с вольною федеративною связью, об уничтожении армии и флота, о восстановлении Польши по Днепр <...> об уничтожении наследства, семейства, детей и священников..." (см.: наст. изд., т. X, стр. 22). Прокламация Зайчневского звала к новой пугачевщине -- желанной и необходимой даже в том случае, если придется "пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах!". Главными ее требованиями были уничтожение рода Романовых, власти помещиков, чиновничества. Как возможное условие революции рассматривалось банкротство царского правительства: "Начнется война, потребуются рекруты, произведутся займы, и Россия дойдет до банкротства. {Ср. с "проектом Липутина" в записных тетрадях: "Мысль его подогнать дело к войне" (см.: наст. изд., т. XI, стр. 278).} Тут-то и вспыхнет восстание, для которого достаточно будет незначительного повода! <...> Мы требуем изменения современного деспотического правления в республиканско-федеративный союз областей, причем вся власть должна перейти в руки национального и областных собраний. На сколько областей распадется земля русская, какая губерния войдет в состав какой области -- этого мы не знаем: само народонаселение должно решить этот вопрос" (см.: Лемке, стр. 513, 511, 514). Федеративные идеи были популярны и в среде нечаевцев-сибпряков (П.М. Кошкин, А. В. Долгушин, А. Е. Дудоладов, Л. А. Топорков) (ПВ, 1871, 28 августа, No 205). Некоторые тезисы прокламации "Молодая Россия" предвосхищали идеи и лексику пшутинцев, Бакунина, Огарева, Нечаева: "Помни, что тогда кто будет не с нами, тот будет против; кто против, тот наш враг: а врагов следует истреблять всеми способами" (см.: Лемке, стр. 518). {Название одной из статей Нечаева -- "Кто не за нас, тот против нас", и речь в ней идет о целесообразности и полезности политического убийства: оправдывалась расправа над Ивановым.} Зайчневский был сторонником ликвидации брака, "как явления в высшей степени безнравственного и немыслимого при полном равенстве полова, и семьи, само существование которой, по его мнению, препятствует развитию человека; детям же надлежало содержаться и воспитываться коммуной за счет общества (см.: там же, стр. 516). {Подобного рода идеи мог слышать Достоевский в обществе Петрашевского. На обеде 7 апреля 1849 г. Д. Д. Ахшарумов проповедовал "необходимость уничтожения семьи, собственности, государства, законов, войска, городов и храмов" (см.: Биография, стр. 97).}