Связный текст второй главы дошел до нас лишь в небольшом отрывке, в варианте, близком к окончательному, но при переписывании он был, вероятно, подвергнут обычной тщательной доработке; наиболее отличен от окончательного текста конец главы.
Заглавия следующей главы ("Флибустьеры. Роковое утро") в рукописи не сохранилось: до нас дошел лишь ее конец со слов: "<...> мгновенья, что она [его знает] гораздо лучше...". Текст этот, как установил А. С. Долинин, близок к печатному (см.: Сб. Достоевский, II, стр. 550--554), но принадлежит к более ранней редакции: в нем еще сохранено чрезвычайно важное для творческой истории романа упоминание о посещении Ставрогиным Тихона (см. т. XI, стр. 340). Работа над этой главой велась в мае--июне 1872 г. В это же время шла работа и над главой, посвященной описанию губернского праздника. Пожалуй, ни одна глава романа (если не считать главу "У Тихона") не писалась с таким трудом, как эта. По словам Достоевского, первоначально раздел, посвященный празднику, мыслился как одна большая глава, называвшаяся сначала "Праздник", затем "Праздник но подписке". В отличие от всех других глав романа глава "Праздник" не была разработана в подготовительных материалах (кроме речи Степана Трофимовича). Труднее всего Достоевскому давалось начало ее. В автографе неоднократно варьируется текст отдельных эпизодов, но основные творческие поиски велись в области композиционной (см. разд. черновые редакции и варианты: наст. изд., т. XI, стр. 314--332, 342--413). Перед отсылкой в "Русский вестник" Достоевский еще раз меняет структуру текста, посвященного празднику, разбив написанное на две главы: "Глава четвертая. Праздник. Отдел первый"; "Глава пятая. Окончание праздника". Текст глав значительно сокращается, из него убираются излишне резкие оценки ("бунтующая сволочь" и др.), снимаются определения: "из прежних помещиков" и "великий социалист", относившиеся к Тургеневу-Кармазинову. Значительному сокращению подверглось письмо Степана Трофимовича к Даше. В речи Степана Трофимовича "Христос" был заменен на "Рафаэля". В характеристике чтеца-профессора слова: "ушел из университета" -- были заменены на "ушел из заведения", а из речи его устранены некоторые реалии.
В черновых рукописях в главах, посвященных описанию праздника, более подробно охарактеризовано настроение губернского общества, сплетни и слухи, волнующие обывателей. От лица Хроникера, стремящегося осмыслить причины драматических губернских событий, дано несколько характеристик Петра Степановича Верховенского, опутавшего Юлию Михайловну сетью лести и интриг, подстроившего скандальный провал праздника.
"Я видел в нем до сей минуты лишь существо злобное, хитрое и жидкое, по легкомысленное -- прежде всего", -- рассуждает Хроникер. И далее: "Пусть это было фатальное существо, но прежде всего это был еще мальчишка. Я с презрением смотрел на него. Он смотрел на нас как на каких-то маленьких. Он лгал и изворачивался, наконец, даже с наслаждением, и тем с большим, чем больше мы казались ему его жертвами" (наст. изд., т. XI, стр. 395, 397). Эти характеристики не попали в окончательную редакцию романа.
19 июля Достоевский отправил законченную главу в "Русский вестник", сообщив Н. А. Любимову: "Сегодня я выслал в Редакцию пятую (большую) главу ("Окончание праздника", -- Ред.) 3-й части моего романа (21 полулисток). Это не то что я Вам обещал выслать <...> к концу июля. Это только половина обещанного. Высылаю же теперь потому, что эта пятая глава, но моим соображениям, могла бы быть напечатана вместе с четвертой ("Праздник. Отдел первый", -- Ред.) для полноты эпизода".
Из того же письма следует, что Достоевский все еще надеялся на то, что печатание третьей части начнется в июле с глав "У Тихона" и "Степана Трофимовича описали", вслед за которыми в августовской книжке появятся глава "Флибустьеры. Роковое утро" и две следующие, посвященные празднику. "Не сомневайтесь за сентябрьскую книжку, -- продолжает он, -- работа идет беспрерывно и в конце июля я Вам вышлю совсем отделанную 6-ю главу ("Законченный роман", -- Ред.) (NB. Эта 5-я, теперь высылаемая, и 6-я глава, которую вышлю в июле, по недавним еще соображениям моим, составляли всего одну главу). {Глава "Законченный роман" завершает трагическую историю Лизы, начатую с бегства ее к Ставрогину в Скворешники в главе "Окончание праздника".} Но я раздробил эту уж очень большую главу на две, для полноты эпизода". По всей вероятности, работа над очередными главами продолжалась, хотя Достоевского не переставало беспокоить, что первые главы так и не появились летом в "Русском вестнике".
Поэтому сразу же по возвращении из Старой Руссы в Петербург он начинает собираться в Москву, чтобы встретиться с Катковым. В письме в Москву к С. А. Ивановой от 22 сентября 1872 г. он пишет: "Мне крайне нужно быть в Москве, чтоб решить с Катковым лично дело о моем романе (и иначе как лично сговорившись, решить нельзя, по совершенно особому обстоятельству)". Указанным "особым обстоятельством", вероятно, продолжала оставаться судьба главы "У Тихона". Редакция не начинала печатание третьей части не столько из-за того, что роман не был закончен, сколько из-за главы, которая и в переделанном виде не удовлетворяла Каткова. Достоевский, по-видимому, предварительно пытался письменно договориться с Любимовым, но, как видно из того же письма к С. А. Ивановой, Любимов уведомил его, "что без Каткова не может ни на что решиться". Катков же в это время был за границей.
Между тем дело не терпело отлагательств, и Достоевский вынужден был отправиться в Москву для переговоров с Любимовым. 9 октября 1872 г. он писал жене из Москвы: "С Любимовым по виду все улажено, печатать в ноябре и декабре, но удивились и морщатся, что еще не кончено. Кроме того, сомневается (так как мы без Каткова) насчет цензуры. <...> Хотят книжки [выпускать ноябрьскую 10 ноября, а декабрьскую 1 декабря. <...> Вытребовал у них старые рукописи пересмотреть (да и Любимов ужасно просил) -- страшно много надо поправить, а это работа медленная; а между тем мне очень хочется выехать в среду. И потому сижу дома и работаю". Из этих строк можно сделать вывод, что вопрос о главе "У Тихона" на этой стадии переговоров еще не был решен окончательно. В Москве писатель пересматривал "старые" рукописи романа и поправлял их. {Позднее А. Г. Достоевская, вспоминая о лете--осени 1872 г., писала: "Хотя муж и работал все лето над романом, но до того был неудовлетворен своим произведением, что отбросил прежде намеченный план и всю третью часть переделал заново" (см.: Достоевская, А. Г. Воспоминания, стр. 237).} В этом же письме, сообщая жене, что роман решено печатать в ноябрьской и декабрьской книжках, Достоевский восклицает: "...т. е. я должен чуть не в три недели всё кончить. Ужас как придется в Петербурге работать".
По всей вероятности, ко времени поездки в Москву была готова очередная, седьмая глава, названная на этой стадии "Последние шаги П<етра> С<тепанови>ча". Возвратившись в Петербург, автор оформляет текст следующей по счету главы, восьмой {В рукописи после цифры 8 в скобках поставлено: (7?). Это может означать, что в спешке Достоевский забыл порядковый номер оставленной в Москве главы.} ("Путешественница"), и обращается к следующей главе (будущей "Многотрудной ночи"). В начале ее проставлена дата "20 окт<ября> 72". {Как отметил Л. П. Гроссман, в этой редакции главы "устами Кириллова Достоевский несравненно решительнее, чем в печатном тексте романа, утверждает, что "сказанное на кресте (Христом) оказалось ложью"" (см.: Творчество Достоевского, 1921, стр. 11).} Вероятно, в конце октября писатель приступил и к главе "Последнее странствование Степана Трофимовича".
В рукописной редакции главы "Путешественница", описывающей возвращение жены Шатова, по сравнению с печатной более отчетливо обрисованы его терзания и колебания, вызванные мыслью о возможном доносе "на мерзавцев": "Возвратясь в комнату, он сел в углу на стуле, уперся локтями в колена и закрыл руками лицо. Горькая мысль его мучила: "Вот он (Петр Верховенский) бежит, неужели его упустить, неужели не обличить такого злодея!" С другой стороны: "вот она бедная, больная, лежит: неужели же оставить ее одну?" Идти доносить -- значит [во-первых] прежде всего предать себя, объявить о прежних преступных сношениях с этими людьми, объявить всё... и что, однако, из этого выйдет? Что, в сущности, он докажет? Чего достигнет? Отмстит ли он за Лизу и Марью Тимофеевну? О, в этом и главное дело. Конечно, конечно честный человек колебаться не может [конечно], но теперь, во-первых, уже поздно, ночь, а во-вторых, можно еще завтра, можно успеть чем свет, до отъезда Верховенского, -- если только успеть за ночь решиться <...> на решимость..." (см. выше, стр. 42).