Рак<итин>: "Да ты, точно пас ждала, и причесалась, приоделась".
Груш<енька>: "Он едет. Офицер в Мокром".
Рак<итин>: "Почему в Мокром? То-то Митеньке теперь".
Груш<енька>: "Не поминай мне об Митеньке. Сердце он мне всё разбил. Да не хочу ни о чем я в эту минуту думать. Я на Алешеньку гляжу. Да улыбнись. А ведь улыбнулся. Ишь ласково смотрит. А я, знаешь, Алеша, думала, что ты на меня сердишься? (у институтки-то)... Нет, хорошо оно было. Я, плотоядная, тебя звала. Да вот и боялась всё, что сердишься".
Рак<итин>: "В самом деле, ведь она боялась тебя! Боится всегда. Да чего (70) ты его-то боишься, цыпленка этакого".
Гр<ушенька>: "Это для тебя он цыпленок, вот что, а я боюсь. Я, видишь... Я люблю его душой, вот что. Веришь, Алеша, что я люблю тебя, вот что. И не то чтоб позорно как, а как ангела какого люблю. Право, Алеша, смотрю на тебя давно. Всё думаю, ведь это ангел мой ходит и уж как де он меня, скверную, презирает. И стыжусь. Веришь ли, иной раз, право, подумаю про тебя и стыжусь... Потому... потому я было на тебя другую мысль питала. И как это я об тебе думать стала и с которых пор -- и не знаю, и не помню".
Р<акитин>: "Ах ты, бесстыдница. Это она в любви объясняется".
Гр<ушенька>: "А что ж, и люблю".
-- А офицер-то в Мокр<ом>?
-- А что ж офицер. Я того вовсе не так люблю. Да что ты такой грустный (и вскочила на коленки). Неужель пустишь (на коленки), неужель не сердит? Что ты так хорошо смотришь на меня?