Грушенька: "Врешь ты, знал бог, что и за луковку за единую можно все грехи простить, так и Христос обещал, да знал наперед, что вытянуть-то бабу-то эту нельзя, потому она и тут насквернит. Самая чистая это правда, вот что! Врешь ты, мухомор. Да я-то какая святая, я стерьва". И на коленях ползя за ним. {Улыбка восторга ~ за ним. -- разрозненные записи. } <77>
-- Поехать мне к нему, Алеша, к обидчику моему, говори!
-- Ступай.
-- Пойду. Кликнет, и пойду. Знаешь, в эти 5 лет иной раз ночью спишь и проснешься, и с такой злобой. Ну уж я ж ему! А как вспомню, что ничего-то я ему не сделаю, брошусь на подушку и зальюсь слезой, поутру встану злее собаки. А вот он едет, может, приехал уж, кликнет, как собачонка побегу, побегу, побегу, Алеша, побегу. Простить мне ему, Алеша, аль нет?
-- Как знаешь. Милая ты.
-- Поляк он. Ведь я забубённая, я ведь уж не та, как тогда. Я теперь яростная. Вчера-то барышне-то... Да что ж ты, Алеша, сидишь скучный?
-- Чина не дали.
-- Нет, не то... -- Алеша заплакал. А потом Грушеньке: "Ты нас всех лучше. Чем ты могла быть? Да и будешь, будешь, я вижу".
-- Почему ты видишь?
-- Добрая ты, великодушная. Ты ему простила.