Иной ревнивец простит охотно объятия и поцелуи, если она поклянется, что далее не пойдет, и уживется со всем, что вам угодно, только бы не доходило до известного дела. Всех скорее и всего более прощают именно ревнивцы, только бы их уверить, что старое забыто и всё пойдет по-новому. Тут идеалов мало, но эта тирада... Явилась возвышенная любовь -- самоотвержение и самопожертвование.
И эта кровь не кричала за ним: написано было -- накажу. Но было и другое страдание не меньшее крови, так, по крайней мере, по характеру Мити. Это страдание было: эти деньги, это шампанское, этот весь бомбанс... "Ты вор, ты ведь вор!" -- говорил бы он себе поминутно, если б вчера или третьего дня стал бы разбрасывать эти деньги. Говорил и теперь, и знал, что он вор и грабитель, но без жгучей муки совести, без проклятия, потому что уже приговор был произнесен: накажу мою жизнь. Завтра на рассвете казнь -- и ничего не будет. <82>
Мокрое, Грушенька: "Будем бога молить. А потом всполохнемся и вдруг закутим! Бунтовая я баба!"
Кутеж. Митя в восторге Максимову: "Уважаю тебя, преклоняюсь пред тобой. Всякий из-за чего-нибудь подл. Ты просто подл".
-- Великолепно! -- кричал Калганов.
-- Ну, хочешь, хочешь повезу тебя верхом на себе.
-- Повезите-с, -- сказал Максимов.
-- Садись.
-- А не прибьете?
-- Не прибью, а высеку, может быть.