-- Образец разъединения. Гори хоть весь свет огнем, было бы мне хорошо.
Об Иване: "Но рассудок весьма, впрочем, сильного ума не совладал с действительностью".
Об Мите: "Чтоб цинически взглянуть на ее же великодушие".
-- Он не знал про дверь, -- узнав, крикнул, что Смердяков. О Ракитине.
ПРОКУРОР.
Выказал талант больше, чем предполагали. { Незачеркнутый вариант: Выказал несравненно больше таланта.} Кажется, он написал ее предварительно и, стало быть, говорил как по-писаному. {Кажется, он ~ по-писаному. вписано. } Всё сердце отдал в это дело. Доказал, что было и гражданское чувство, и философия. Шедевр. Умере<ть>. Кто бы мог подумать, что это был мыслитель.
-- Настоящее дело гремит по всей России. Чего удивляться? В том-то и ужас, что такие дела почти перестали у нас быть ужасными. Пресса оказала услуги. Блестящий офицер режет Власова, убивает мать и хвалится, что та считает его за <сына>. { В рукописи, очевидно, описка: мать} А о разврате -- то Ф<едор> П<авлови>ч еще младенец. Куда мы едем, куда мы мчимся? Великий писатель недавней эпохи в финале величайшего из произведений своих { Далее было начато: смотр<ит?>} говорит: "Тройка, птица тройка, кто тебя выдумал!" Тройка у него изображает Россию. И летит, и сторонятся в почтительном недоумении народы. Не в ужасе ли, не в недоумении ли сторонятся, напротив, народы? {Не в ужасе ли ~ народы? вписано. } <177>
И дивятся другие народы, -- так, господа, но великий писатель или по простодушию { Незачеркнутый вариант: прекраснодушно} своему, {своему вписано. } или боясь цензуры. Если в эту тройку впряжен Чичиков, Собакевич, Ноздрев, Сквозник, то при каком хотите ямщике ни до чего хорошего не доедете. Не починить ли тройку? А для этого что -- вникнуть и осмотреть.
Ну вот, вникнем и мы в нашу тройку, ибо тройка, нам предстоящая, если не вся Россия, то тоже как бы эмблема и картина ее.
В самом деле, для меня семейство Карамазовых представляется как бы какой-то картиной, в которой в уменьшенном микроскопически, пожалуй, виде (ибо наше отечество велико и необъятно) изображает<ся> многое, что похоже на всё, на целое, на всю Россию, пожалуй. Эта семья, во главе отец, кто отец? Мы все его помним. "Он между нами жил". Сначала приживальщик, мелкий плут, и шут, и прежде всего ростовщик. С возрастанием ободрявший. Капитал. "Après moi le déluge". {"После меня хоть потоп" (франц.). } Только в сладострастии, и всё. Полное разъединение. Воспитание детей, вши. (Я ведь не дам другим защищать, я покажу, каким взрос Митя.) Потом его дети. Старший. Сильный ум философский, но еще не вступивший и уже всё отвергший. Смердяков плакал: "Всё позволено. Оне как Федор Павлов(ич) были-с". О, я не смею говорить, но есть же моменты общественные, когда мы должны возвышаться над страхом оскорбления личности. Да и чем оскорбление? Духовный цинизм. Но натура еще борется. Вы слышали здесь признание! "Он помешался на брате, он хочет спасти его". Он уверен, что Смердяков прав, но вот тот умер. И он решает. Но солгать и на мертвого стыдно. Для очистки совести он жертвует собой, приносит три тысячи (менял билеты по 5000). Правда, всё это сделано в безумии, галлюсинации, дай ему бог впереди. Но это образец интеллигентного слоя нашего общества, отвлеченно философски уже всё отвергшего, и лишь практически еще юность и добрые семена наук и просвещения борются. Дай ему бог, но... О, так часто цинизм жизни заглушает крик природы, и выйдет Федор Павлович, но лишь в лучшем виде. Мы все таковы, вся интеллигентная Россия. Другой сын -- мистицизм и шовинизм. Остается непосредственная Россия. Картина. Митя. Не дам <?> Герценштубе. Но лишь тогда хорош, когда мне хорошо. Митя: дайте, дайте мне всевозможные блага жизни и особенно не препятствуйте моему нраву ни в чем, и тогда и я буду очень хорош и прекрасен. {Митя: дайте ~ прекрасен, вписано на полях. } В трактире штабс-капитан. Добрые <178> моменты; мы видели жертву молодой девушке: отдал последнее, отдал всё, без надежды отдачи. Но мы слышали и другой крик той же девушки. О, не сужу, не осмелюсь! Это нейдет к моему делу. Т. е. причины. Но у ней вырвалось восклицание: "Всю жизнь презирал за поклон". Что ж, не посредине правда. Могло быть и то, и другое, мы Карамазовы.