Мы спасем тройку.
Ив<ан>. Мы видим, что непосредственная сила правды еще живет в этом молодом сердце, что еще глубокая совестливость не заглушена безверием и отрицанием, приобретенным больше по наследству, чем страданием мысли.
Конечно, стоит чрезвычайное множество умов, твердых и благонамеренных, ждущих обновления от Европы. Но такие, как Иван Ф<едорови>ч, и в Европу не верят. И таких много, и, может быть, они еще больше имеют в таком важном деле влияния на ход событий, чем это множество твердых и прекрасных умов, ждущих обновления от Европы. Крайняя молодежь из этих опасных отрицателей рвется в социализм, но высшие из них и в него не верят и пребывают почти в отчаянии. Это отчаяние недалеко до воплощения в образ Федора Павловича: было бы мне хорошо. Затем непосредственная Россия. Ибо имеют какое-то высшее обаяние над просто верующими во обновление от европейского просвещения и от прививки к нам европейской цивилизации.
Прекраснодушие, перерождающееся в мрачный мистицизм и в тупой шовинизм, грозящее, может быть, еще большим злом нации, чем раннее растление и прирожденный цинизм противоположной партии. { Ив < ан >. Мы видим ~ противоположной партии, вписано на полях. } <180>
Но вот зазвонил колок<ольчик>, и столь ожидаемый Ф<етюкович> взошел на кафедру. Всё затихло. Муха. {Но вот ~ Муха, вписано на полях. }
Фетюкович говорил неправильнее, но точнее -- нагнувшись половиной своей длинной спины. {нагнувшись ~ спины. вписано. } О письме Катерины Ивановны.
-- Но ведь это роман, это посторонний роман, вторгающийся в нашу область. А что знаем мы в этом романе? Но если он сказал, что убью, -- и вдруг оказал<ся> человек убитым, почему име<нно> он убил? { Поверх текста: О письме ~ он убил? -- помета: БЕДА.}
Фетюкович: "Почему Смердяков не оставил записку: "на одно совести хватило, а на другое нет"?
Позвольте: совесть -- это уже раскаяние, но раскаяния могло и не быть у самоубийцы, а было лишь отчаяние. Отчаяние и раскаяние -- две вещи совершенно различные. Отчаяние может быть злобное и непримиримое..."
Фетюкович: "Но тут стоит отец -- вот беда. Да, беда, иной отец действительно беда. Рассмотрим же поближе эту беду, господа".