Письма к Алексееву и Потоцкому (1876) -- не единственное промежуточное звено между заметками об "искушениях дьяволовых" в подготовительных материалах к "Идиоту" (1867--1868) и "Подростку" и в "Исповеди Версилова" (1874--1875), с одной стороны, и главой "Великий инквизитор" (1878--1879) -- с другой. Через полгода после них Достоевский вернулся к той же теме (всплывающей и на других страницах "Дневника") и развил ее более подробно в первой главе январского выпуска "Дневника писателя" за 1877 г. ("Три идеи"). Характеризуя здесь идею насильственного единения человечества, провозглашенную Древним Римом и усвоенную папой, как "идею католическую" и рассматривая современные ему западные социалистические учения как всего лишь видоизменение старой "католической идеи" "устройства человеческого общества <...> без Христа и вне Христа", Достоевский противопоставляет как этой, "католической", так и родившейся в борьбе с нею протестантской идее, получившей, по его мнению, новую опору в воинственном национализме созданной Бисмарком германской империи, "нарождающуюся" "славянскую идею", которую оценивает как "третью мировую идею", заснявшую на Востоке "небывалым и неслыханным еще светом" (ДП, 1877, январь, гл. 1, § I). Лишь благодаря ей, на основе торжества идеала личной нравственной свободы и братской ответственности каждого отдельного человека за судьбы другого, за судьбы народа и человечества, "падут когда-нибудь,-- провозглашает писатель, -- перед светом разума и сознания естественные преграды и предрассудки, разделяющие до сих пор свободное общение наций эгоизмом национальных требований, н<...> народы заживут одним духом и ладом, как братья, разумно и любовно стремясь к общей гармонии" (ДП, 1877, январь, гл. 2, § I). В определенной мере предваряет круг идей, выраженных в "поэме" Ивана об Инквизиторе, по справедливому указанию А. С. Долинина, также и рассказ "Сон смешного человека" (ДП, 1877, апрель, гл. 2; ср. примечание А. С. Долинина в кн.: Д, Письма, т. III, стр. 362).
Заканчивая последний декабрьский номер "Дневника писателя" за 1877 г., прощаясь здесь в специальной заметке "К читателям" с подписчиками и другими читателями "Дневника" и вновь подтверждая в ответ на их вопросы, что в 1878 г. "Дневник" выходить не будет, Достоевский в объяснение причин этого писал: "В этот год отдыха от срочного издания я и впрямь займусь одной художнической работой, сложившейся у меня в эти два года издания "Дневника" неприметно и невольно" (ДП, 1877, декабрь, гл. 2, § V). Приблизительно в это же время Достоевский занес в одну из своих записных тетрадей следующую заметку:
"24 декабря (18)77 г. Memento. На всю жизнь.
1) Написать русского Кандида.
2) Написать книгу о Иисусе Христе.
3) Написать своп воспоминания.
4) Написать поэму "Сороковины".
(Всё это, кроме последнего романа и предполагаемого издания "Дневника", т. е. minimum на 10 лет деятельности, а мне теперь 56 лет.)".
Под "последним романом" здесь разумеется та же задуманная "художническая работа", о которой Достоевский писал в только что приведенной заметке, адресованной читателям "Дневника", т. е. будущие "Братья Карамазовы". Но и три других замысла, фигурирующие в этом плане, на что впервые указал Л. П. Гроссман, { Гроссман, Последний роман, стр. 17--18.} не будучи осуществленными в виде самостоятельных произведений, влились в замысел "Карамазовых" или, во всяком случае, получили в нем определенное отражение.
Один из них -- "поэма "Сороковины"", замысел которой относится еще к лету 1875 г. По известному нам авторскому плану она должна была быть осуществлена в виде "Книги странствий", описывающей "мытарства 1 (2, 3, 4, 5, 6 и т. д.)". Среди заготовок для нее в тетради Достоевского особенно важен разговор Молодого человека с сатаной, частично предвосхищающий беседу Ивана Карамазова с чертом, ее интонации и самый образ собеседника Ивана: "Меня всего более бесит, что ко мне приставлен ты <...> как ты глуп".