Публикация автографов, относящихся ко второй книге романа, замыкается набросками, извлеченными из разновременных и разнохарактерных записей, сделанных на двух сторонах одного из листов записной тетради 187 1--1875 гг., относящихся к тому же времени и озаглавленных "Словечки". Впоследствии, очевидно в период обдумывания второй книги "Братьев Карамазовых", лист этот из записной тетради был вырван (см. стр. 211--212, 611, 612) и присоединен к рукописным наброскам к новому роману.
Рукописные материалы ко второй книге различны. Среди них -- конспективные наброски диалогов, тем, разговоров, характеристики героев, их реплики. Почти все заметки в том или ином виде нашли отражение в тексте. В ходе обдумывания книги постепенно вырабатывалась общая композиция ее. Последовательность событий, составляющих ее содержание, была зафиксирована в виде двух Summarium'ов (см. стр. 207--210). Рукописные наброски дают представление и о всех главных персонажах второй книги.
Дмитрий Карамазов называется здесь Ильинским, ему "поскорее нужны 3000, потому что он задержал невестины". Эти деньги Митя пытается "после сцены в келье" получить у отца, предложив ему "мировую". Здесь же указано, что Митя произнес "компрометирующее слово вперед (о убийстве отца)" (стр. 203, 205).
Второй брат в предварительных набросках именуется Иваном Федоровичем, Ученым или Убийцей. Последнее его прозвище знаменательно. Не исключено, что на этой стадии работы над романом Достоевский предполагал, что именно Иван убьет Федора Павловича, как это и было в тобольской истории (см. выше). {А. С. Долинин, которому в то время не был еще известен связанный с "Братьями Карамазовыми" замысел "Драма. В Тобольске...", опубликованный Л. П. Гроссманом позднее, считал, что, называя в черновых набросках Ивана "Убийцей", Достоевский имел в виду только нравственную вину героя-атеиста, с его теорией "всё дозволено" (см.: Д, Материалы и исследования, стр. 357).} Возможно, что Смердяков как персонаж "Братьев Карамазовых" возник тогда, когда Достоевский обратился к давнишним записям, озаглавленным "Словечки", ища в них характерных выражений, которые можно было бы использовать в речи его героев (см. ниже, примеч. к стр. 211--212). У нас нет свидетельств, что в период создании "Подростка" записи о Лизавете Смердящей ассоциировались у Достоевского с жившей в деревне отца писателя "дурочкой Аграфеной", которая "претерпела над собою насилие и сделалась матерью ребенка". { Достоевский, А. М., стр. 63.} Очевидно, только в ходе работы над первыми книгами "Братьев Карамазовым Достоевский присвоил имя Лизаветы Смердящей действующему лицу нового романа, прототипом которого послужила реально существовавшая юродивая, а ее сына назвал Смердяковым. {См. об этом: Е. И. Кийко. Из истории создания "Братьев Карамазовых". (Иван и Смердяков). В кн.: Материалы и исследования, т. II, стр. 134--138.}
Происхождение последнего (незаконнорожденный -- см. ниже, примеч. к стр. 205), особые обстоятельства рождения, наконец, его прозвище -- Смердяков -- определили в какой-то степени и главные черты нравственного облика этого персонажа.
Введение в повествование четвертого брата, которому была поручена роль отцеубийцы, позволило психологически и философски углубить характер Ивана и смысл авторского суда над ним. Образ Ивана -- дальнейшее развитие определившейся уже в творчестве Достоевского традиции изображения героя-"бунтаря", исповедующего атеистические убеждения и призывающего к пересмотру существующих нравственных устоев. Тот факт, что убил Федора Павловича Смердяков, а не Иван, не только не снимает, но усугубляет нравственную ответственность и вину Ивана.
Иван генетически связан с Раскольниковым, Ипполитом Терентьевым и Ставрогиным. Не случайно Иван, как и Раскольников, изложил своп взгляды, послужившие идеологической основой преступления, в статье, обсуждавшейся затем в кругу его оппонентов; впоследствии, когда преступление совершилось, Иван, так же как Раскольников, "не вынес" своей идеи. Заметка: "Ученый брат, оказывается, был у Старца прежде..." (стр. 205) -- отражает не введенный в роман мотив, аналогия которому находится в опущенной главе "Бесов", где Ставрогин посещает Тихона (см. главу "У Тихона": наст. изд., т. XI, стр. 5--30). В рукописных набросках к двенадцатой книге романа "Судебная ошибка" в конспекте обвинительной речи прокурора читаем: "Но такие, как Иван Ф<едорови>ч, и в Европу не верят. И таких много, и, может быть, они еще больше имеют в таком важном деле влияния на ход событий, чем это множество твердых и прекрасных умов, ждущих обновления от Европы. Крайняя молодежь из этих опасных отрицателей рвется в социализм, но высшие из них и в него не верят и пребывают почти в отчаянии. Это отчаяние недалеко до воплощения в образ Федора Павловича: было бы мне хорошо" (стр. 354). Вместо этого в печатном тексте романа nponvpop говорит об Иване, что он "есть один из современных молодых людей с блестящим образованием, с умом довольно сильным, уже ни во что, однако, не верующим, многое, слишком уже многое в жизни отвергшим и похерившим, точь-в-точь как и родитель его" (стр. 126). Безверие Ивана прокурор объясняет здесь "ранним растлением" "от ложно понятого и даром добытого европейского просвещения" (стр. 127). Достоевский отказался от первоначально намеченной характеристики Ивана в речи прокурора, возможно, также и потому, что она давала повод к сближению этого героя со Ставрогиным из "Бесов".
Идеологическим зачином романа стала дискуссия в келье Зосимы. По первоначальному плану одной из главных тем этой дискуссии должно было быть обсуждение проблемы: "...есть ли такой закон природы, чтоб любить человечество? Это закон божий. Закона природы такого нет, правда ли?". Позиция Ивана характеризовалась Достоевским следующим образом: "Он (Убийца) утверждает, что нет закона и что любовь лишь существует из веры в бессмертие". Оппонентом Ивана выступает Миусов, который убежден, что "любовь к человечеству лежит в самом человеке, как закон природы". В другом варианте эта мысль высказывалась со ссылкой на Руссо: "Руссо -- любовь, общество само из себя любовь". "Если нет бога и бессмертия души, то не может быть и любви к человечеству". "В таком случае можно делать что угодно?" -- спрашивает, очевидно, Миусов. Иван, который везде здесь назван Убийцей, отвечает утвердительно (стр. 207, 208). В дефинитивном тексте точку зрения Ивана излагает, одновременно оспаривая ее, Миусов, Иван же только заключает: "Да, я это утверждал. Нет добродетели, если нет бессмертия" (наст. изд., т. XIV, стр. 65).
Здесь была затронута проблема, волновавшая самого Достоевского, проблема, обсуждению которой он посвятил главу декабрьского выпуска "Дневника писателя" за 1876 г. "Голословные утверждения". Там Достоевский писал: "Я даже утверждаю и осмеливаюсь высказать, что любовь к человечеству вообще -- есть, как идея, одна из самых непостижимых идей для человеческого ума. Именно как идея. Ее может оправдать лишь одно чувство. По чувство-то возможно именно лишь при совместном убеждении в бессмертии души человеческой".
Вопрос о соотношении природного и нравственного начал человеческой личности был затронут Вл. Соловьевым в публичных лекциях о богочеловечестве, которые он читал в Петербурге в марте 1878 г. В первом "чтении" Вл. Соловьев, в частности, утверждал: "По природе люди <...> чужды и враждебны друг другу, природное человечество никак не представляет собою братства. Если, таким образом, осуществление правды невозможно на почве данных природных условий -- в царстве природы, то оно возможно лишь в царстве благодати, т. е. на основании нравственного начала, как безусловного или божественного". { Соловьев, т. III, стр. 11.}