Еще 29 апреля, вскоре после завершения десятой книги, Достоевский писал Любимову, намечая основные контуры "Эпилога": "...несколько слов о судьбе лиц и совершенно отдельная сцепа: похороны Илюши и надгробная речь Алексея Карамазова мальчикам, в которой отчасти отразится смысл всею романа". Неудивительно, что, поскольку общий план "Эпилога" сложился у автора задолго до завершения работы, творческая работа над ним, судя по сохранившимся рукописным наброскам, протекала без каких-либо новых осложнений. Сделанные в процессе обдумывания основных линий повествования заметки в большинстве случаев нашли прямое отражение в тексте романа. Только один эпизод истории взаимоотношений главных героев -- Мити, Грушеньки и Кати -- вызывал, по-видимому, у Достоевского некоторые колебания. Первоначально он хотел их примирить. Об этом свидетельствует следующая запись, сделанная на самом раннем этапе обдумывания "Эпилога": "Митя, видя, что все примирились: "Вот мы и счастливы теперь"". Однако от намерения примирить соперниц Достоевский отказался, уже на следующей странице записав слона Кати Алеше, имеющие противоположный смысл: "О. только не у этой! У этой я не могу просить прошения! И я, я сказала ей: "Простите меня!" Я хотела казнить себя перед Митей. Вот почему ей сказала: "Простите меня". Она не простила, люблю ее за это!" (стр. 370, 372).
8 ноября 1880 г. Достоевский известил Н. А. Любимова, что "Эпилог" закончен и отправлен в редакцию "Русского вестника". В том же письме автор сообщал: "Ну, вот и кончен роман! Работал его три года, печатал два -- знаменательная для меня минута. К рождеству хочу выпустить отдельное издание. Ужасно спрашивают, и здесь, и книгопродавцы по России; присылают уже деньги".
4
28 июля 1879 г. -- уже после создания глав "Бунт" и "Великий инквизитор" -- Достоевский, не без законной авторской гордости, заявил в черновике письма к В. Ф. Пуцыковичу: "...никогда ни на какое сочинение мое не смотрел я серьезнее, чем на это".
Высокие требования, которые писатель предъявлял к себе в процессе творческой работы над "Карамазовыми", сознание важности этого своего труда заставляли его придавать особое значение тому, чтобы первопечатный текст романа точно соответствовал его авторской воле и намерениям. Хорошо помня, без сомнения, о конфликтах с редакторами "Русского вестника" во время печатания "Преступления и наказания" и "Бесов", которые повлекли в первом случае переделку центральной по своему значению главы романа о первом посещении Раскольниковым Сони и совместном чтении ими Евангелия, а во втором -- исключение главы "У Тихона", повлиявшее на всю окончательную конструкцию третьей части "Бесов" (см. об этом: наст. изд., т. VII, стр. 326--327; т. XII, стр. 240--246), Достоевский опасался, чтобы аналогичный конфликт с Катковым не повторился во время печатания "Карамазовых". Отсюда постоянное стремление в письмах к Любимову, которые отсылались вместе с отдельными главами и книгами "Карамазовых", предупредить ожидавшиеся автором возражения редакции, предохранить те или иные эпизоды романа от цензурного вмешательства и корректорского произвола.
Так, в письме к Любимову от 10 мая 1879 г. по поводу пятой книги "Pro и contra" читаем: "Всё, что говорится моим героем в посланном Вам тексте, основано на действительности. Все анекдоты о детях (рассказываемые Иваном в главе "Бунт", -- Ред.) случились, были напечатаны в газетах, и я могу указать где, ничего не выдумано мною. Генерал, затравивший собаками ребенка, и весь факт -- действительное происшествие, было опубликовано нынешней зимой, кажется, в "Архиве" и перепечатано во многих газетах. Богохульство же моего героя будет торжественно опровергнуто в следующей (июньской) книге, для которой я работаю теперь со страхом, трепетом и благоговением, считая задачу мою (разбитие анархизма) гражданским подвигом. Пожелайте мне успеха, многоуважаемый Николай Алексеевич.
Корректуру жду с превеликим нетерпением. Адрес: Старая Русса. Ф. M<ихайлови>чу Достоевскому.
В посланном тексте, кажется, нет ни единого неприличного слова. Есть лишь одно, что ребеночка 5 лет мучители, воспитавшие его, за то, что она не могла проситься ночью, обмазали ее же калом. Но это прошу, умоляю не выкидывать. Это из текущего уголовного процесса. Во всех газетах (всего 2 месяца назад, Мекленбург, мать, "Голос") сохранено было слово кал. Нельзя смягчать, Николай Алексеевич, это было бы слишком, слишком грустно! Не для 10-летних же детей мы пишем. Впрочем, я убежден, что Вы, и без моей просьбы, сохранили бы весь мой текст.
Еще об одном пустячке. Лакей Смердяков поет лакейскую песню, о в ней куплет:
Славная корона,