Здесь особенно характерны просьбы о тщательной корректуре и о сохранении разделения на авторские главы и подглавы. Они свидетельствуют о том значении, которое взыскательный художник придавал даже мелким деталям стилистической отделки романа.

Отправляя в редакцию седьмую книгу "Братьев Карамазовых", Достоевский вновь опасался, что она напугает редакцию. Он писал Любимову 10 сентября 1879 г.: "Умоляю Вас <...> в этой книге ничего не вычеркивать. Да и нечего, всё в порядке. Есть одно только словцо (про труп мертвого): провонял. Но выговаривает его отец Ферапонт, а он не может говорить иначе <...> Пропустите это, ради Христа. Больше ничего нот. Кроме разве про пурганец. Но это написано хорошо, и притом оно существенно, как важное обвинение". И далее Достоевский еще раз настойчиво возвращался к тому же вопросу: "Не подумайте, ради бога, что я бы мог себе позволить в сочинении моем хотя малейшее сомнение в чудодействии мощей. Дело идет лишь о мощах умершего монаха Зосимы, а уж это совсем другое". Защищая достоверность своего рассказа, Достоевский ссылался на аналогичный случай, описанный иноком Парфением (см. стр. 571), и, как бы желая умилостивить Любимова, сообщал, что седьмой книгой заканчивается описание монастыря. "Больше о монастыре ничего не будет", -- заверил он.

В том же письме Достоевский "особенно" просил Любимова "хорошенько прокорректировать легенду о луковке" как драгоценную для него страницу.

16 ноября 1879 г. Достоевский писал по поводу окончания восьмой книги:

"У меня в том, что теперь выслал, выведены два поляка, которые говорят или чисто по-польски (между собою), или ломаною смесью русского с польским. Фразы чисто польские у меня правильны, но в смешанной речи польские слова, может быть, вышли несколько и дико, но, я думаю, тоже правильно. Желательно мне очень, чтобы в этих польских местах корректура была продержана по возможности тщательнее. Переписано же у меня, кажется, четко.

Вставлен анекдот о пане Подвысоцком -- легендарный анекдот всех мелких польских игрочишек -- передергивателей в карты. Я этот анекдот слышал три раза в моей жизни, в разное время и от разных поляков. Они и не садятся в "банчишку", не рассказав этот анекдот. Легенда относится к 20-м годам столетия. Но тут упоминается Подвысоцкий, фамилия, кажется, известная (в Черниговской губернии есть тоже Подвысоцкпе). Но так как в этом анекдоте собственно о Подвысоцком не говорится ничего обидного, позорного или даже смешного, то я и оставил настоящую фамилию. Не думаю, чтобы кто-нибудь когда-нибудь мог обидеться и быть в претензии <...>

P. S. Если не Подвысоцкий, то можно бы напечатать: Подвпсоцкий, по-польски совсем другой смысл, но лучше, если оставить "Подвысоцкий", как у меня.

Д.

NB. Песня, пропетая хором, записана мною с натуры и есть действительно образчик новейшего крестьянского творчества".

Наконец, 10 августа 1880 г. Достоевский писал Любимову о главе "Черт. Кошмар Ивана Федоровича", разъясняя ее смысл и вместе с тем защищая ее от возможных посягательств со стороны своего адресата и самого Каткова, вызванных цензурными опасениями: "6-ю, 7-ю и 8-ю главы считаю сам удавшимися. Но не знаю, как Вы посмотрите на 9-ю главу, глубокоуважаемый Николай Алексеевич. Назовете, может быть, слишком характерною! Но, право, я не хотел оригинальничать. Долгом считаю, однако, Вас уведомить, что я давно уже справлялся с мнением докторов (и не одного). Они утверждают, что не только подобные кошмары, но и галюсинации перед "белой горячкой" возможны. Мой герой, конечно, видит и галюсинации, но смешивает их с своими кошмарами. Тут не только физическая (болезненная) черта, когда человек начинает временами терять различие между реальным и призрачным (что почти с каждым человеком хоть раз в жизни случалось), но и душевная, совпадающая с характером героя: отрпцая реальность призраками, когда исчез призрак, стоит за его реальность. Мучимый безверием, он (бессознательно) желает в то же время, чтоб призрак был не фантазия, а нечто в самом деле.