"...Теперь в Европе всё поднялось одновременно, все мировые вопросы разом, а вместе с тем и все мировые противуречия..." -- писал в 1877 г. автор "Карамазовых" (ДП, 1877, май-июнь, гл. 2, § III). Эта острота "мировых противуречий", особенно усилившаяся и в России и на Западе к концу XIX в., ярко отражена в романе.
Роман писался в обстановке нараставшего в стране революционного кризиса, в период усиленного развития капитализма в России и высшего накала народнического освободительного движения. В этих условиях автор "Карамазовых" остро сознавал, что русское общество находится в состоянии глубокого брожения, переживает идейный и нравственный кризис огромной силы и напряжения. Отсюда -- повышенный интеллектуализм "Карамазовых", тот мощный философский пафос, которым этот роман превосходит все остальные романы Достоевского. Автор показывает здесь, что в России не осталось ни одного самого тихого уголка, где бы не кипела скрытая борьба страстей, не ощущалась с большей или меньшей силой острота поставленных жизнью вопросов. Даже в провинциальном монастыре, где на поверхности царят спокойствие и "благообразие", происходит упорная, хотя и скрытая от внешних глаз, борьба старого и нового: сталкиваются между собой полудикий и невежественный фанатизм отца Ферапонта и ростки иного, более гуманного жизнепонимания, носителями которого являются Зосима и Алексей; суровый угнетающий и обезличивающий формализм и растущее чувство личности. Заурядное на первый взгляд уголовное преступление сплетается воедино с великими проблемами, над которыми веками бились и продолжают биться лучшие умы человечества. А в провинциальном трактире никому не известные русские юноши -- почти еще мальчики по возрасту и личному жизненному опыту, -- отложив в сторону все свои непосредственные текущие дела и заботы, спорят о "мировых" вопросах, без основательного решения которых, как они сознают, не может быть решен ни один, даже самый частный и мелкий, вопрос их личной жизни, не говоря уже об остальных, более широких вопросах жизни России и человечества.
Государство, церковь, семья, школа, суд и судебные учреждения, отношения родителей и детей, братьев, воспитателей и воспитуемых, людей, принадлежащих и к одной и той же, и к разной, порою противоположной общественной среде, моральный облик и материальное положение помещичьего класса, купечества, нарисованная незабываемыми штрихами, раздирающая душу и сердце картина нищей, голодающей русской деревни -- подлинного фундамента возвышающегося над нею здания самодержавной государственности и всей культурной жизни образованного меньшинства, проблемы вины и преступления, страдания взрослых и детей, вопросы прошлого, настоящего и будущего России и человечества -- таков перечень лишь одних главных вопросов, исследуемых в последнем, самом широком и всеохватывающем по содержанию из романов Достоевского.
Глубина и емкость поставленных в романе "мировых" вопросов и острота "мировых противуречий" побудили автора шире, чем в других его романах, прибегнуть к языку обобщений и реалистических символов.
Одни и те же основные проблемы бытия эпохи выражены в романе как бы на двух различных "уровнях" -- на языке реальной жизни и на языке философского обобщения. Отсюда такие художественно-философские темы, проходящие через весь роман, как темы карамазовского "безудержа", "идеала мадонны" и "идеала содомского", Христа и Великого инквизитора, -- темы, освещающие трагедию персонажей первого плана и образующие как бы основные нервные узлы всего содержания "Карамазовых".
Стремясь раскрыть связь содержания романа с мировыми вопросами, указать читателю на широкий и емкий смысл характеров и переживаний героев, романист еще чаще, чем в других произведениях, вводит образы своих персонажей в широкий литературный и культурно-исторический контекст. Этой цели служат проходящие через весь роман уже с первых его страниц упоминания многочисленных образов и ситуаций из произведений искусства и литературы разных стран и эпох. Они не только насыщают роман воздухом истории, но и позволяют автору указать на живую связь между современной эпохой жизни человечества и его прошлым. На каждом этапе своей истории человечество по-разному решало, по мысли автора, одни и те же главные вопросы. И сегодня его герои в новой обстановке и в новых условиях жизни продолжают те же искания и ту же борьбу. Отсюда возникающие на страницах романа в речи разных его персонажей параллели между братьями Карамазовыми и братьями Моорами (из "Разбойников" Ф. Шиллера), поэмой о Великом инквизиторе и средневековыми апокрифами и мистериями, Иваном Карамазовым и Фаустом и т. д.
Поэтому упоминания литературных произведений и персонажей в романе никогда не нейтральны; произведения и персонажи эти, как правило, группируются вокруг нескольких основных тем: темы отцеубийства и враждующих братьев ("Разбойники" Шиллера), темы человека и земли (почвы) ("Жалоба Цереры" и "Элевзинский праздник" Шиллера), темы душевного "рыцарства" (его же "Перчатка"), демонического "бунта", соблазна и искушения (средневековые мистерии и апокрифы, легенда о Лютере, запустившем в черта чернильницей, "Фауст" Гете), темы "восстановления погибшего человека" (Евангелие, "Божественная комедия" Данте, "Хождение богородицы по мукам", "Отверженные" В. Гюго, роман Ж. Санд "Мопра"), темы возможности будущей "гармонии", проблемы мирового зла и его преодоления (ода "К Радости" Шиллера, "Кандид" Вольтера), темы католицизма и инквизиции ("Дон Карлос" Шиллера) и т. д.
Для соблюдения верной исторической перспективы в оценке символического и философско-исторического "слоя" романа важно учитывать некоторые общие особенности литературной атмосферы второй половины 1870-х годов. К моменту, когда Достоевский работал над "Братьями Карамазовыми", в развитии русской литературы наметился перелом: после сравнительно длительного периода, когда подавляющее число крупных русских писателей уделяло преимущественное внимание темам и образам современной жизни, стремясь воссоздать ее во всей присущей ей непосредственной конкретности и полноте очертаний, вызывающей у читателя пллюзпю максимально возможной достоверности и жизнеподобия, русская реалистическая литература с конца 1870-х годов начинает вновь охотно обращаться к "вечным" темам и образам, подсказанным размышлениями над тою же современностью и внутренне органически связанным с нею, но разрабатываемым в формах легенды, аллегории, притчи, "народных рассказов", с использованием характерного для этих жанров круга традиционных литературно-поэтических и фольклорных образов и мотивов, которые насыщаются при внешнем лаконизме изложения широким и емким символическим содержанием. Эта общая тенденция времени, которая в 1870--1880-х годах по-разному проявляется в России в творчестве таких несходных между собою творчески и идеологически писателей, как И. С. Тургенев, M. E. Салтыков-Щедрин, Лев Толстой, В. М. Гаршин, позднее -- В. Г. Короленко, {См. об этом: Г. А. Бялый. "Власть тьмы" в творчестве Л. Н. Толстого 80-х годов. В кн.: Г. А. Бялый. Русский реализм конца XIX века. Изд. ЛГУ, Л., 1973, стр. 68--95. Ср. здесь же (стр. 85) о толковании Л. Толстым евангельского сказания об искушении Христа в пустыне, существенно отличающемся от толкования Достоевского.} получила отчетливое отражение и в "Карамазовых", где в отличие от предшествующих романов Достоевского "высокие" поэтические и трагические образы мировой культуры и связанные с ними ассоциации не только образуют символические ориентиры, призванные осветить для читателя всемирно-исторические масштабы и значение рисуемых ситуаций и поднимаемых автором "вековечных" вопросов, но им отведено также и специальное, обширное место в кульминационных главах романа, представляющих как бы особую философско-символическую "надстройку" над главами, которые посвящены "текущим" социально-бытовым и психологическим типам и коллизиям эпохи.
В научной литературе освещены многочисленные идейно-тематические параллели и переклички между "Карамазовыми" и предшествующей им русской и мировой литературой. Уже критика 1880-х годов поставила вопрос о сходстве и различии между трактовкой проблем семьи и наследственности в "Карамазовых" и "Ругон-Маккарах" Э. Золя (также задуманных в форме своеобразной хроники "истории одной семьи"), равно как и о точках соприкосновения между "Карамазовыми" и "Господами Голов левыми" M. E. Салтыкова-Щедрина в изображении упадка господствующего класса помещичьей России (см. стр. 492, 494). {О соотношении "Карамазовых" и семейной хроники-эпопеи Э. Золя см.: Реизов, стр. 147--158; Фридлендер, стр. 349--354; о родстве проблематики последнего романа Достоевского и "Господ Головлевых" M. E. Салтыкова-Щедрина см. в монографиях о творчестве сатирика В. Я. Кирпотина, А. С. Бушмина и Е. И. Покусаева, а также в ряде специальных работ о "Головлевых".} В работах позднейших исследователей "Карамазовы" были введены в более широкий круг историко-литературных сопоставлений и ассоциаций -- от пересказанной в житии Зосимы библейской книги Иова с глубокой постановкой проблемы мирового зла и страстным богоборческим пафосом, трагедий Эсхила и Софокла (темы отцеубийства, борьбы поколений, враждующих братьев и т. д.) до романов Ж. Санд, поэм В. Гюго "Папа" (1878) и "Христос в Ватикане" (1864) и других его произведений. {О пушкинских мотивах в "Карамазовых" см.: Д. Д. Благой. Достоевский и Пушкин. В кн.: Достоевский -- художник и мыслитель, стр. 413-- 417. Из обширной литературы, в которой собраны и освещены различные западные (и отчасти русские) историко-литературные параллели к "Карамазовым", в первую очередь см. также: Л. П. Гроссман. 1) "Русский Кандид". (К вопросу о влиянии Вольтера на Достоевского). ВЕ, 1914, No 5, стр. 192--203, 2) Библиотека, стр. 89--124, 3) Достоевский-художник. В кн.: Творчество Достоевского, стр. 333--339, 348--356; Die Urgestalt, стр. 167--235, 503 (Ж. Санд, Гюго); A. von der Brincken. George Sand et Dostoievsky. "Revue de littérature comparée", 1933, t. 13; A. Rammelmeyer. Dostojewsky und Voltaire. "Zeitschrift furslavische Philologie", 1958, Bd. XXVI, H. 2, S. 252--278; В. Е. Ветловская. Достоевский и поэтический мир Древней Руси. ТОДРЛ, т. XXVIII, стр. 299--300 (Данте); см. также: наст. том, стр. 474, 556.}
Особенно широкую разработку в критической и научной литературе получил вопрос о многообразных шиллеровских реминисценциях в романе.