Первый из мотивов, который связывает художественный мир "Братьев Карамазовых" с художественным миром Шиллера, -- это уже названный мотив старого отца и двух его, противоположных по складу характера, враждующих сыновей, одного -- стихийно-эмоционального, предельно откровенного в добре и зле, действующего под влиянием непосредственного порыва, и другого -- холодного, расчетливого "утилитариста" и "рационалиста". "Шиллеровское" ядро этого мотива, восходящего к хорошо известной русскому читателю и зрителю XIX в. первой, юношеской трагедии Шиллера "Разбойники" (1781), а через ее посредство и к "Королю Лиру" Шекспира, подчеркнуто автором в главе VI второй книги, где параллель между собой и своими сыновьями и соответствующими персонажами "Разбойников" проводит сам Федор Павлович, причем авторская ирония состоит в том, что, подобно шиллеровскому графу фон Моору, отец в романе Достоевского ошибочно представляет себе характеры обоих сыновей, сопоставляя эмоционального и совестливого Дмитрия с бесчестным и холодным Францем Моором, а замкнутого, рассудочного Ивана -- со страстным и открытым Карлом (см.: наст. изд., т. XIV, стр. 66, а также наст. том, стр. 537).
Другой важный руссоистско-шиллеровский мотив в романе, впервые отмеченный Вяч. Ивановым, -- это мотив матерп-землн как символического обозначения той природной и вместе с тем национально-народной "почвы", от которой трагически оторвался, в понимании автора, челопек эпохи "цивилизации". Широкое философско-историческое истолкование этот мотив получает во вложенных автором в уста Дмитрия и содержащих указанную мысль цитатах из баллады Шиллера "Элевзниский праздник" в переводе В. А. Жуковского с ее характерным заключением:
Чтоб из низости душою
Мог подняться человек,
С древней матерью-землею
Он вступил в союз навек
(наст. изд., т. XIV, стр. 99). {См.: Вяч. Иванов. О Шиллере. В кн.: Вяч. Иванов. По звездам. СПб., 1909, стр. 80-82.}
К различным граням художественного мира любимого романистом и постоянно привлекавшего его интерес в течение всей жизни Шиллера {См.: наст. изд., т. III, стр. 526; т. VII, стр. 340, 366, 385, 396; ср.: наст. том, стр. 537, 540, 542, 543 и др. Кроме вышеуказанной статьи Вяч. Иванова специально вопросу о шиллеровских мотивах и реминисценциях в "Братьях Карамазовых" посвящен ряд работ: см. в особенности: Реизов, стр. 139--147; D. Сyzevskiy. Schiller und "Die Briider Karamazov". "Zeitschrift fur slavische Philologie", 1929, Bd. VI, Ук 1--2; H. Внльмонт. Великие спутники. Изд. "Советский писатель", M., 1966, стр. 217--255; А. Зегерс. Заметки о Достоевском и Шиллере, стр. 118--138.} обращаются в "Карамазовых" не только Федор Павлович и Дмитрий (вспоминающий кроме перечисленных произведений Шиллера его оду "К Радости", но и Иван, восторженно цитирующий в оригинале заключительный стих баллады Шиллера "Перчатка" (см. там же, стр. 175) и сложным образом художественно переработавший и трансформировавший в своей поэме образ шиллеровского Великого инквизитора (из трагедии "Дон Карлос", 1787) -- исступленного и фанатического проповедника насилия над еретиками, противника всего гуманного и человечного (см. там же, стр. 224--241). К раннему философскому стихотворению Шиллера "Отречение" ("Résignation"), как показали Д. Чижевский и Н. Вильмонт, восходит формула Ивана о "возвращении билета" на вход в мир вечности и грядущей гармонии.
Другой вопрос, закономерно привлекающий внимание исследователей, -- вопрос о параллелях к поэме "Великий инквизитор", ее исторических, философских и литературных источниках. {См.: Розанов, Легенда; Инфолио. Маленький фельетон. НВр, 1901, 24 ноября, No 9241, стр. 4; см. также: наст. том, стр. 477--479.}
Как показали Ф. И. Евнин и В. А. Туниманов, {См.: Ф. Н. Евнин. Достоевский и воинствующий католицизм 1860--1870-х годов. (К генезису "Легенды о Великом инквизиторе"). РЛ, 1967, No 1, стр. 29--41; В. А. Туниманов. О литературных и исторических "прототипах" Великого инквизитора. "Ученые записки Чечено-Ингушского педагогического института", серия филологическая, 1968, выи. 15, No 27, стр. 28--36.} образ Великого инквизитора представляет собой весьма сложную кристаллизацию злободневно-публицистических, исторических и литературных мотивов. Постепенное созревание образа Инквизитора, более отдаленные истоки "философии" которого нетрудно отыскать уже в раннем творчестве Достоевского (см. стр. 402), отчетливо прослеживается в его публицистике 1873--1877 гг., в особенности в статьях, направленных против политики папского Рима, анализирующих деятельность представителей монархической и католической реакции 1870-х годов -- графа Шамбора во Франции и претендента на испанский престол дона Карлоса. "Дон Карлос -- родственник графа Шамбора, тоже рыцарь, -- писал Достоевский в 1876 г., -- но в этом рыцаре виден Великий инквизитор. Он пролил реки крови ad majorera gloriam Dei и во имя богородицы, кроткой молельщиы за людей, "скорой заступницы и помощницы", как именует ее народ наш" (ДП, 1876, март, гл. 2, § I). В этих словах предвосхищен характер Инквизитора, каким он является в поэме.